Комиссаров Ф. Прозрел

Комиссаров, Ф. Прозрел : рассказ / Ф. Комиссаров. – Текст: непосредственный

//За урожай. – 1961. – 24 декабря. – С. 3.

 

   Весенняя ночь. Сагит, по прозвищу конокрад, шагает по полю. Идет он к соседней деревне. Глухо шумят весенние, ручьи. Под ногами хлюпает талая вода. Воздух чист. На небе сверкают звезды. На черном фоне горизонта белеют пятна нерастаявшего снега. Сагит идет осторожно, но уверенно, ловко перепрыгивая через ручейки. Часто озирается по сторонам и опять прибав­ляет шаг. Куда он идет? Всякий, кто его знает, ска­зал бы: «воровать». Ведь не зря его за глаза зовут Сагит-конокрад. Конечно, Сагит совершает не про­гулки… Видимо, он нацелен где-то «брать взаймы без отдачи», как любил он всег­да выражаться.

* * *

   Сагит – третий потомок знаменитых воров Гайсиных. Когда-то давным-давно его дед Хабир Гайсин, избитый и выгнанный дерзким баем, батрак, изголодавшись, на­учился воровать. Похищал зерно, овец и коз бывшего хозяина, пригонял из дале­ких пастбищ лошадь или корову. Но однажды его поймали, сильно отхлестали нагайкой.

   Тогда Хабир Гайсин по­дался на Балканы на золо­тые прииски. Познакомился с крупными ворами. Они стали красть золотые слит­ки. Продавали их. Хабир богател. Но его опять из­ловили, отрубили пальцы руки и сослали в Сибирь всей семьей. Сыновья росли в тайге. Они тоже стали вора­ми. Как только приехали домой в родные края, раз­вернули свою «работу».

   Ни люди, ни кары не мог­ли остановить трех отчаян­ных удальцов. Они могли за несколько суток из Зауралья угнать целый табун лошадей в степи Предуралья и продать их в течение дня за десятую долю настоящей цены. После удачного налета они гуляли по нескольку недель, угощали односельчан, старосту и урядника.

   Представителей царско­го закона они подкупали золотом и угощением. Вдобавок с улыбкой, шут­ками конокрады угрожали им. Те не могли не бояться грозной тройки: Сабира, Ка­бира, Закира. Когда им ста­новилось скучно, они седлали коней и пускались в тем­ную ночь в казахские или оренбургские степи. Крали они все, что попадалось под руку. Больше всего ко­ней. Но эти воры, изве­стные дурной славой, никогда не покушались на жизнь людей, считая, что это омерзительное деяние результат трусости и гряз­ного самолюбия. Сколько ни воровали, жили так же плохо, как и другие крестьяне. Не было хорошей избы и двора, всегда занимали молоко у со­седей, а те сторонились их, да­вали молоко только лишь из-за боязни. Ворованное быстро таяло. И братья опять пуска­лись за добычей. Их спутниками были быстроногие кони да темные ночи. Они не знали дорог, неслись по ковыль­ным полям, через непрохо­димые леса и горные пере­валы. Ночью бродили, а днем спали в пещерах, в дрему­чих лесах. После грабежа они гуляли, рассказывали жёнам о своих удачах, хвастались перед детьми. А по­том снова садились на коней, пока их, наконец, не пойма­ли. Их били, сослали в Си­бирь, откуда они вернулись лишь через многие годы.

   Некоторые дети этих трех конокрадов унаследовали традицию деда и отцов. Одним из них был Сагит Гайсин. Начал он это с перьев, которые стянул из сумки одноклассника, и до­шел до того, что похитил кур с птицефермы в соседнем колхозе… Правда, на ферме было не более двухсот кур. Это было в первую зиму организации колхоза. За два ночных визита Сагит не оставил ни одной хохлатки. Но его подвел ветер, который дул со стороны дома Сагита на деревенскую улицу. Днем и ночью припахивало от дома Гайсиных курятиной. Из трубы валил дым. Пировали. Односельчане сопоставили факт пропажи пти­цы и ежедневные запахи из дома Сагита и пришли к выводу: это дело его рук. Вора арестовали и судили. Долго сидел Сагит. Все же вернулся. Он по сек­рету сообщил жене и сынишке, что теперь никог­да не будет брать у общества. Он навсегда «зарубил себе на носу» слова прокурора, который настойчиво обвинял Сагита за похищение общественного добра. Он напомнил себе слово «общественное» и через каких-нибудь полгода опять же взялся за старое с той разницей, что теперь посещал хозяйства единоличников и бывших кулаков, полагая, что за них судить не будут. Угонял лошадей, брал плуги у единоличников, продавал их. Старался все это делать гладко и незаметно. Но Сагит опять попался, осудили его на большой срок. Но через три года амнистировали по причине болезни жены, матери двух маленьких мальчиков.

   Вскоре выздоровела жена. Но началась война. Сагит уехал на фронт. Писал редко. Приехал почти невредимый, с рассеченной губой и медалью на груди. Долго он не говорил, в каком бою рассечена губа. Но однажды спьяна выболтнул, что губа рассечена за похищенную им у одного бойца консервную банку с мясом. Вообще, он в боях не был, был на охране аэродрома. Долгое время работал в колхозе, а затем… запил. Опять стал «заимствовать» без спроса. Как он это делал, знал только Сагит сам. Особой нужды воровать не было, но Сагит не мог расстаться со своей привычкой.  Даже у соседей он старался прикарманить все, что плохо лежало.

   Однажды Сагит похитил велосипед… у собственного сы­на, тракториста Карима. Когда все спали, он вышел, широ­ко улыбнулся, обнажив зубы, забрал велосипед и спрятал. Сын утром долго искал велосипед, ему нужно было ехать на смену. Сагит же си­дел и молчал. Тогда сын вдруг набросился на отца:

   – Скажи, где велосипед, это дело твоих рук. Скажи, иначе будет плохо! Сагит покряхтел. Хотел отказаться, но, увидев гроз­ный вид сына, поплелся в сарай и вытащил. велоси­пед. Тогда сын поднял уве­систый кулак, хотел опу­стить на отца, но его успел удержать младший брат.

   – Ты что! На отца-то?!

   – Ха, на отца?! – крикнул в бешенстве Карим, – хорош отец, а? Вор он, вот кто!

   – Правда, отец, зачем на­до было это делать? – ска­зал младший Сафа, рабо­тающий конюхом. – Все ведь есть. Что тебе не хватает?

   Серьезно задумался вор. Что делать – привычка! А вот сыновья пошли другим путем. Не унаследовали «удалую» привычку. «В кого они, в кого уродились-то», – думал Сагит по ночам, когда его привычная воля безмолвно тянула и тянула…

***

   Как-то Сагит поднялся – на хребет. Впереди внизу виднелись сотни огней электрического света в деревне. Сагит ускорил шаг. Да, он еще был молод душой и телом. «Эх, ночка- ноченька! Какое благородное времечко!»

   Сагит глубоко вздохнул, а потом вдруг остановился, еще раз осмотрел находку и быстро пошел.

   Он подошел к крайнему дому, где жил председатель сельсовета. Встал и при­слушался – нет ли собак? Вроде не было. Бесшумно открыл калитку, подался во двор. Поднялся на крыльцо, и постучал. Один раз, дру­гой… Хозяева спали. После долгой возни в доме к две­ри подошел человек:

   – Кто там?

   – Это я, Салимов…

   – Кто ты?

   – Ну, я это. Сагит Гайсин.

   – Гайсин?! Что это ты? Зачем пришел?

   Сагит замешкался. Потом сказал:

   – Открой же. Все расска­жу. Открой.

   – Говори. Я слышу.

   – Так не могу, товарищ председатель. Чего вы меня боитесь?

   Открылась дверь. Сали­мов вместе с Сагитом вошли в переднюю. Здесь было очень светло.

   – Вот… возьми, – сказал Сагит, не переставая смот­реть на портфель.

   – Что это? – спросил Сали­мов, моргая сонными гла­зами и не понимая, в чем дело.

   – Как видишь, портфель. – Я сам вижу, голова, что это портфель, – сказал сердито Салимов. – Ты ска­жи, что это значит?

   – Сагит улыбнулся. Сел на стул. Почесал затылок.

   – Идя сегодня домой с ба­зара, я нашел его на снегу.

   – Да? Вот оно что…

   Салимов открыл портфель. Там были деньги, новень­кие, хрустящие и очень много. Некоторые в пачках.

   – И сколько тут? – спро­сил все еще удивленный происшедшим Салимов.

   – Даже не считал. Не смел. «Не верил я себе, вот и не считал», -сказал Сагит каким-то срывающимся го­лосом.

   – Так давай же, считай.

   Салимов начал считать. Сумма была большая. По­том, улыбаясь, хлопнул Сагита по плечу.

   Пять тысяч рублей… Это старыми – 50 тысяч. «Ка­кой ты молодец, Сагит-агай», – сказал он, глядя на гостя, – Видимо, деньги эти потерял кассир. Но скажи, почему решил прийти ночью? Ведь ты мог при­ехать завтра утром. Сагит, улыбаясь и сияя, наклонил голову.

   – Скрывать не буду, ме­ня мучила эта находка, – сказал он тихо. -Не мог я спать, был не уверен в себе. …А вдруг старый бес взбунтует.

   Салимов громко захохо­тал, потом, взглянув в спальню, закрыл рот и шеп­нул Сагиту:

   – Нет уж, Сагит-агай, «этот» бес не взбунтует в тебе, нет! Не те времена. Не те, Сагит-агай! – и, по­дойдя к Сагиту, положил обе руки ему на плечи.

   – А теперь, агай, разде­вайся, будешь ночевать у нас, ляжешь на диване, – сказал он, ласково улы­баясь.

   – Нет, что вы, Салимов, – зарделся Сагит. – Я к свату могу пойти.

   – Никуда не отпущу –  сказал Салимов, раздевая Сагита. – Завтра мы составим акт находки… А теперь горячо поздравляю тебя Сагит-агай… за то, что это ты того, ну, как сказать, что ты прозрел. Да, именно прозрел. Это, брат, очень большое дело. Это почетно и душе милее всяких крупных, но дурных слав. Да, да. Вы победили, об этом знать будут все. Только та слава хороша, которая связана с честностью человека.

  Оба они улыбались, оба были взволнованы – им было приятно.               

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.