Филиппов, А. B грозу / А. Филиппов. — Текст : непосредственный.
// За урожай. — 1957. — 25 августа. — С. 3.
B грозу
Рассказ
Была страда. Жгучее августовское солнце палило землю. Вдоль дорог висели, опадая только на ночь, неподвижные коричневые тучи пыли. Прибрежные ивы угрюмо глядели в тяжелые иссиня-зеленые воды рек. Убирали хлеба. Сновали машины, гремели по дорогам бестарки, а в поле, утопая по грудь в золотом море хлебов, тяжело ходили комбайны.
Хлеба было много. Не успевали отвозить к току и ссыпать в амбары Он лежал в огромных ворохах под открытым небом. В воздухе стоял приятный горячий запах убранного хлеба.
Наш восьмой класс помогал колхозу. Мы вставали на рассвете, когда поднимающееся «солнце начинало сгонять росу и туман, колхозный пастух щелкая кнутом, выгонял стадо. Мы бежали на конный двор запрягать лошадей.
Сегодня утром привязался ко мне братишка: «Пойду, да пойду с тобой…» И отказывать ему неудобно, и брать не хочется, только мешать будет.
— Чего тебе делать с нами? Устанешь, жара ведь днем. А он надулся и отвечал мне: — Я помогать буду, возьми. Чего заставите, то и сделаю, возьми. Взял я его себе на горе. Только отъехали мы от деревни, говорит он:
— Братка, погоди немного, — я на конном дворе фуражку позабыл.
Товарищи не стали ждать, поехали. Ведь семеро одного не ждут. Я все-таки остановился: вдруг пропадет фуражка, мать ругаться будет. Подождал я его немного, но, не дождавшись, дернул вожжи и поехал догонять остальных ребят. Когда стали насыпать в бестарки зерно, прибежал Андрюшка, запыхавшийся, красный, усталый. Конечно устанет, ведь он маленький, пятиклассник. Отвезли мы с ним бестарок шесть к току, а потом я думаю: «Чего это нам вдвоем пошлю-ка его одного». Сам купаться пошел, а Андрюшка хлеб возить стал.
На речке прохладно. Хорошо! Нырнешь в воду, выберешься на берег и с разбегу бухнешься на горячий песок. Птицы поют, Солнце сияет. Шумит вода на перекате. Долго я купался, потом пошел опять в поле, к ворохам зерна. Ребята, вернувшись от амбаров, окружили меня и начали ругать: «Чего это ты отлеживаешься, братишку возить заставил, а сам лодыря валяешь? Пропал твой Андрей, смылся — домой, наверное, убежал…».
Обозлился я и прямиком через жнивье помчался к деревне. Дома Андрюшки не было. Побежал я на конный двор. Там в тени под навесом, стоит запряженная лошадь, а рядом сидит Андрюшка и плачет. Оказывается, когда он ехал порожняком от амбаров в поле, потерял где-то кнут. Пока искал его, лошадь, отмахивая хвостом надоедливых слепней, не вытерпела и побежала к селу. Андрюшка не справился с ней, заплакал.
После обеда стало невыносимо душно. Солнце беспощадно жгло землю. А из-за дальнего леса наплывали на край неба темные тучи. Немного спустя все небо над деревней было затянуто. Густую черноту неба бороздили кривые блестящие молнии. Над нами сначала редко-редко закрапало. Затем холодные крупные капли дождя забарабанили чаще и чаще. Андрюшка спрыгнул с бестарки, крикнул нам:
— Ребята, хлеб-то намокнет, покрывать надо!
— Не намокнет, — захохотали мы и забрались под омет сухой соломы. А под открытым небом оставались два больших вороха пшеницы. Мы слышали, как Андрюшка таскал солому, шуршал брезентом, который лежал неподалеку от ворохов. И вот резко ударил гром, и пошел проливной дождь. Я откопал для глаз небольшое отверстие в соломе и увидел, что полог яростно приподнимало с одного края порывами ветра, обнажая золотую пшеницу. Андрюшка пытался поставить на полог тяжелую флягу с водой, но, не справившись с ней, упал худенькой грудью на край брезента, вцепился в него мокрыми цепкими пальцами. Хлеб был бережно покрыт, один ворох соломой, другой — брезентом.
Я от стыда закрыл глаза и опять заделал соломой сделанное отверстие.
Андрюшка! Ведь он был самый маленький и, наверное, самый слабый из нас. Мы же спокойно отлеживались в соломе. Было сухо, тепло. Только мыши шуршали, да дождь шумел, да изредка трещал гром, словно в небе с грохотом сталкивались плоты.
А когда отшумела гроза, мы выбрались из-под укрытия и, отряхивая рубашки, направились к ворохам. Андрюшка все еще лежал на хлебе, и галстук, мокрый от ливня, ласково облегал его шею и щеки. Мне стало больно и стыдно за себя и за всех товарищей. Мы молчали, опустили глаза, старались не смотреть на Андрюшку. А он, мокрый, худенький пятиклассник, встал и бросил в нашу сторону: — Эх, вы… гады! И только сейчас мы заметили в его тонких детских чертах лица что-то мужественное, геройское.
А. Филиппов.