Комиссаров, Ф. Угостил… : рассказ / Ф. Комиссаров.
— Текст : непосредственный.
// Путь Октября. — 1967. — 9 июля. — С. 4.
— Проверну твое дело, дружок, — сказал Тарзиманов, улыбаясь. Кажется есть шансы.
— Спасибо, — сказал я, пожав ему руку.Но спасибо не кирпич, дом не построишь.
— Что же делать?
— Разумей сам.
— Или споить?
— Фу! Ну зачем так вульгарно — можно ведь сказать «угостить»!
Возможно и было вульгарно, но я не споил его. Не из-за боязни расхода, или в обвинения в взяткодательстве. Нет. Просто этот метод общения я считаю унижением. И для себя, и для него. Вдобавок, думал я о его здоровье: от попоек его лицо опухло, глаза стали туманными. Многие угощают его — ведь он является тем рычагом, при помощи которого можно решать дела.
Я не споил его.
А на утро он запел по другому: — Всю ночь о деле твоем размышлял. Нет, браток, кажется не выйдет — совершенно нет шанса. Пахло от него винным перегаром.
— Трещит голова, — жаловался он.
А я рассердился: ну, зачем вилять хвостом, сказать вчера — одно, сегодня — другое… Обозлился я и решил… угостить.
— Пошли, — сказал я.
Вошли в ресторан. Чокались по одной, по другой, по третьей. Наконец, в пятнадцатый раз!
Пошла пьянка, удержу нет. Пью я по капелькам, а Тарзиманов осушает каждую рюмку, затем он взялся за пивной бокал, и опрокидывал каждый тост… Начав пить за себя и за меня, он перебрал за всех своих домочадцев, затем за друзей, дошел до троюродной сестры, последней свекрови, свояченицы и прапрабабушки жены старшего брата…
Когда он поднимал и опрокидывал бокалы за пса Адольфа Лупоглазого, за кошку Мияубике, глаза его стали смыкаться, язык бессвязно болтал, старался уверять меня в том, что оказывается дело мое имеет громадный, он бы оказал, гениальный шанс, решать и развернуть его стоит «раз плюнуть», что он, Тарзиманов за это дело возьмется немедленно, вот сейчас же…эй, дайте ему всего канцелярского, хотя нет, он начнет решать в шесть утра, если только не в пять… Для сущей видимости я успокаивал его, сказав, что, мол, ладно уж можно начинать в шесть… На самом деле, думаю себе, на черта связываться с таким. Ни в коем случае! Тарзиманов обнимал меня, лез целоваться грязной мордой. А я смотрел и удивлялся: сорок тостов! И вся эта батарея бутылок опустела, почти все содержимое влито в эту живую винную бочку. Да, обозлился я на него, пусть пьет!
Затем глаза стали его закрываться. Лишь его руки ощупывали меня, а губы шептали:
— Сакина, Сакина моя!
Велели его увести.
Еле вытащил я Тарзиманова. На улице не видно ни зги. Дорога была грязной, споткнулся мой Тарзиманов и плюхнулся носом на месиво…
Поднял я его, увел в сторону и, посадив на скамейку, пошел искать хотя бы какую-нибудь машину: тащить Тарзиманова до самого его дома я, разумеется, был не в силах… Сорок бокалов тоста!
Видимо я ходил долго. Когда же пришел на место, где оставил «рычага всех дел», от Тарзиманова след простыл. Искал я его, но не нашел.
Его оказывается, подобрали и увезли в вытрезвитель. Сказывали, что три дня не приходил Тарзиманов в себя, бредил в состоянии невменяемости. А теперь, говорят, проходит сеансы гипноза. Передали слух будто сердит на меня. Всем говорил:
— Только Сальман подвел, споив меня…
Вот и угощай человека! Благодарность-то какова, а!