В горах

Филиппов, А. В горах : рассказ / А. Филиппов. — Текст : непосредственный.

// За урожай. — 1957. — 1 декабря. — С. 3.

 

В горах

(Рассказ)

         Когда перевалишь горный хре­бет, тот, с которого хорошо вид­ны лесные просторы Урала, доро­га круто спускается вниз. Она пе­реходит в узкую тропку, бежит между черных камней, заросших слизистым мхом, между старых искривленных от времени берез, и уходит в сырое ущелье. Отвес­ные скалы покрыты редким ку­старником, хилыми сосенками. По каменистому дну ущелья струит­ся ручеек. Километра три дорога и ручей составляют одно целое. Чтобы пройти к поляне, увидеть, наконец, солнце, надо шагать по этому глубокому ущелью по щи­колотке в воде. Потом ручей про­валивается в землю, теряясь в глубокой ямине, обвитой жидки­ми коричневыми кореньями травы и деревьев, а дорожка выходит на солнечную поляну, усыпанную кровью клубники, гроздями спелой малины. На другой стороне реки Белой, тоже на поляне, — покосив­шаяся избушка, с паутинкой лег­кого дыма над трубой.

         Есть ли на географических кар­тах эта полянка, этот ручей и эта избушка, где некогда был не­большой хуторок? Вряд ли. Но Урал — это вечная загадка геогра­фов. Там, где вчера еще на кар­тах значилась просто какая -либо гора или речушка, сегодня там новый город с заводами, магази­нами, больницами, с закусочными и со всем прочим, что положено иметь современным городам. А пока здесь обыкновенная поля­на, старая избушка и все…

         Нас было трое: я, сосед мой дядя Николай и будущий геолог, ныне студент Виктор Стрельцов.

         — И попер меня черт с вами, — все еще не унимался дядя Ни­колай, низенький мужичок, с уз­ким прищуром глаз, — сидеть бы дома. А то на тебе, в горы выта­щили. Молодому еще туда-сюда — протопал сорок верст, отдохнул малость,., и нет ничто. А мне, как ни говори, за пятьдесят с гаком. Он упал на мягкую траву и, рас­пластавшись на ней, задрав вверх ноги, чтобы кровь, прилившая к конечностям во время ходьбы, ра­зошлась по телу. — Эх, кости ноют! Сгубят меня эти рыбаки.

         — Да брось, дядя Николай! (Мы обращались к нему на „ты», что весьма неприлично в нашем по­ложении. Но ночи, проведенные под одной крышей балагана, при­валы у костра с веселыми анек­дотами до того стирают разницу в возрасте, что волей-неволей да­же к старшим начинаешь обра­щаться на „ты»). — Отлежишься сейчас на траве и хорошо отдох­нешь. Порыбачим денька три-че­тыре, а там и домой можно. Пря­мо на плотишке вниз по Белой, — успокаивал его Витька Стрельцов. Ему было лет 25. Бронзовое от загара лицо напоминало большую круглую тыкву. В его чертах, в узком разрезе глаз и широком носу было что-то монгольское. Привычка говорить медленно, не длинно и резковато с недавних пор мне стала не нравиться. И я больше молчал, чем разговаривал с ним. Дядя Николай, наоборот, словоохотливый мужичок, вызывал симпатию с первой же встречи. Слово за слово незаметно для себя втягиваешься в беседу с ним.

         Толкнуло нас идти в горы од­но не совсем скромное и прилич­ное дельце. Там, где в Белую с ревом впадает небольшой ручеек, вырывающийся из под каменистых тисков ущелий, Витька предпола­гал найти обилие самородков алма­за, самого настоящего, очень до­рого стоящего, по его словам. Один уже совершенно случайно и даже смешно найденный алмаз был у Витьки.

         Как-то к Марьям апе из сосед­ней нашей деревни приехал на побывку сын из Армии. Было это нынешним летом, в общем, недав­но. Марьям апа поймала жирную утку, прирезала ее, чтоб накормить сынка жирной лапшой. Лезвие ножа звякнуло о какой то предмет. Это был алмаз. Где могла отыскать его утка? Кто его знает. Только об этом она хотела сооб­щить геологам.

         Третям был я. Ну как о себе написать? Мне уже двадцатый год пошел. Скоро состригут в военкомате мой чуб, ну и в ар­мию. Работаю я счетоводом в колхозе. Сижу в правлении с ут­ра до позднего вечера и щелкаю костяшками на счетах. У меня аж мозоль на указательном паль­це. Окончил я в районе десяти­летку. Два раза сдавал в инсти­тут, только так ничего и не по­лучилось. А теперь что же — все одно — в армию через год. В де­ревне нашей мы все трое — сосе­ди. Наш дом — в середке, а дома дяди Николая и Витьки Стрель­цова — по бокам.

         В прошлое воскресенье пришел в деревню старый кордонщик с Безымянного хутора Абдуллин Сагадей. Он долго стоял около тесовой калитки, не решаясь вой­ти во двор к Стрельцовым. Мы как раз сидели с Витькой на лу­жайке, играли в шахматы. Я ви­дел в широкой подворотне пару больших мягких лаптей. Они дол­го топтались на одном месте, стряхивая с себя мучнисто-серую дорожную пыль. Потом калитка открылась, и старый кордонщик Сагадей бабай с добродушной улыбкой на лице подошел к нам, сел. Вытащил кисет. Закурил. За­тянулся. И, когда рассеялся в воздухе дымок, сказал:  — По делу к тебе, Витька, при­шел. (Голос у него грубый, тре­скучий, аж куры в сторону   шарахнулись). — Стал быть, разговор, есть. Допрежь чай   надо пить, мал-мал устал я: длинную дорогу! прошел. В районе пять осьмушек чаю купил.   Китайский,   первый сорт. Стал быть, самовар, Витька, ставь.

         Мы доиграли партию. И все это время Сагадей терпеливо си­дел рядом. Изредка он тревожил громовым басом ходивших вбли­зи кур:

         — Ай, чего придумал человек, хитрая голова. Поставил на пест­рый доска изразцовый чушка и толкает пальцем. Стал быть, дру­гой работы нет… И уже тонко ­тонко, совсем не похоже на голос кордонщика, смеялся заливисто, добродушно.

         Когда сели за стол, разлили по стаканам чай, он заговорил снова, как-то медленно, испод­воль. А сам все на Витьку по­глядывает.

         —  Стал быть, ты, Витька, ле­том работал немного. Партию ходил, с геологом. Знамо, мате­ри помогать надо. Стрельцов, не понимая, к че­му клонит старый лесник, отве­чал:

         —  Работал с геологами. Я на практике был у них. Мне же все равно где работать, а здесь дом близко. Скоро уже снова в институт…

         —  Так значит. А чего искали они? Чать знаешь?

         — Как же, знаю, конечно. Эта группа, собственно, ничего не искала — это топографы…

         — Спутал, пожалуй, — геологи — топограф, я такое и слово не слыхал. Я ведь в Уфу письмо писал. Сам хотел гулять туда, сам знаешь, время нет. Работа.           Лес большой, за ним глаз да глаз нужен…

         Витька нервно заерзал на та­буретке, из накренившегося блюдца брызнула струйка чая, обожгла руку, смочила штаны.

         — К чему ты клонишь, Сага­дей? Не пойму что-то.

         — Пожалуй, врешь, Витька. Все понимаешь. Как раз моя девка была там, когда тебе Марьям алмаз дала. Та сказала тогда — стекло это, не алмаз. А у девки ведь тоже глаз есть, уши есть: она все видела, слыха­ла; домой пришла, мне все гово­рила. Сказала, как ты стекло алмазом чертил, стекло сразу на два распалось. Стал быть, врешь, Витька, нехорошо. Я в Уфу писал — там пока ничего не знают. Знамо, нет, — ты хи­трил, Витька. Я в районе спра­шивал кой-кого. Один грамот­ный человек так сказал, если алмаз с ноготь будет, ему, зна­чит, цены нет. Аккурат сто ты­сяч стоит.

          Я почти не понимал их разговор. А они спорили долго, ло­том ругаться стали. Сагадей пригрозил прокурором. Витька говорил, что не боится, так как это было стекло обыкновенное, и он его выбросил. Кордонщик ушел к вечеру.

         Через два дня Витька, угрю­мый, взлохмаченный, зашел ко мне, и вот чего он мне расска­зал:

         —  Понимаешь, все было хоро­шо до тех пор, пока Марьям не принесла топографам эту ерун­ду. — Он вытащил из кармана носовой платок, развязал его концы, и на ладони засиял, за­светился удивительный камешек. Как будто в избе светлее ста­ло. — В палатке был один я, — продолжал Витька, — с глазу на глаз с Марьям апой. Вышел, по­пробовал на стекле — оно напо­полам. Собственно, и проверять не стоило — сам видишь, что это такое. Я зашел и сказал тетке, что она ошиблась — это просто стекло, которое было когда-то в огне и, расплавившись, приняло такую необычную форму. Наив­ная тетка поверила, для нее что алмаз, что стекло — один черт. Но оказалось, мы были не одни. За палаткой стояла Фатима — дочь этого самого кордонщи­ка. Она каждый день носила нам молоко, продавала. А самородок этот, действительно, порядком дорогой. Исподволь я узнал о том, что утку, которую приреза­ла Марьям, подарила ей сестра с хутора. А где этот хутор? Черт его знает. Названье интересное, башкирского проис­хождения. По-русски значит — интересное. Говорят, там и на лошади не проедешь. Так вот. Когда-никогда геологи и ту­да доберутся. По-моему, не сто­ит раскрывать тайну. Деньги пополам. Тысяч по двадцать на брата, а то и больше, наверня­ка, отхватим.

         День прошел дьявольски пло­хо. Я не мог сидеть равнодушно в правлении. Стук костяшек, всегда такой привычный, сей­час раздражал меня. Я уже ощущал в кармане хрустящие сторублевки. Как же, 20 тысяч для деревенского парня — это клад. Думал уже о том, как на окраине такой дом от­грохаю, люди ахнут. Но было невыносимо стыдно за эти деньги, словно бы они краде­ные. Может и не краденые, но не свои, во всяком случае. Ве­чером зашел я к дяде Николаю, заядлому рыбаку и охотнику. Он всю нашу местность назу­бок знает. Спросил я его про то место,

          — А как же, знаю. Это в вер­ховьях Белой. Там еще речуш­ка одна есть. Бежит она, не­глубокая, светлая и пропадает в горах, в землю уходит. Кило­метров тридцать под землей где-то вихляется, а потом выходит из-под скал на поверхность и впадает в глубокий омут около Белой. Как же, мы — там еще опыт в молодости проделали, чтобы удостовериться: вдруг не эта речушка впадает в Белую. Купили мы пуда с полтора синьки. развели ее в ведрах и вылили. А мельнику там, где речонка вырывается из-под скал, наказали следить за водой. Когда пришли к нему,  он  сказа: что вода была чуть подсиненной.

         Об этом чуть свет я  рассказал Витьке.  Он  встревожился. Длинные уши его покраснели, и вроде бы набухли.  В глазах что-то  запрыгало,  заиграло, они осветились  вдруг  нахальным каким-то огоньком.   Таким я видел его впервые. Он  даже дышать стал по-другому, тяжело, словно в крутую гору  поднимался.

          — Слушай, ты не можешь сагитировать его дня на три — на четыре проводить нас туда, к хутору… Скажи на рыбалку. Хариус, мол, во всю берет. Старый мигом поддастся. Его хлебом не корми — лишь бы порыбачить.  О нашей цели молчи.  Понял?

 

Филиппов, А. В горах : рассказ / А. Филиппов. — Текст : непосредственный.

// За урожай. — 1957. — 4 декабря. — С. 4.

 

         Так мы втроем попали в горы. За угластые утесы падало солнце. Шелестел щетинистый лес. Тихо плескались о берег рябоватые волны. Темнеет в го­рах сразу. Только скроется солнце, и уже темно. В небе то и дело вспыхивают звезды. Ночью выпал холодный туман. Перед рассветом я проснулся от знобящей боли в челюстях. Воздух был еще мутен, только край неба поджигала ранняя заря. Тонкая полоска ее золо­тила верхушки деревьев, неза­метно ширилась и росла. На том берегу Белой куковала кукушка, жалобно ворковали го­луби. Я хотел повыше натянуть на себя фуфайку, повернулся на бок и заметил: Витьки нет. Протянул руку, потрогал то место, где лежал Витька, оно было еще теплым. Спать сразу расхотелось. Через полчаса ту­ман начал рассеиваться и чуть ли ни дождем стал падать на нас. Проснулся дядя Николай. Наки­нув на плечи фуфайку, побежал к реке проверять перетяг, ко­торый мы ставили на ночь.

        — Эй, слышь-ка, щука попалась, огромная. И голавль поменьше, — раздался голос внизу, около во­ды. Звонкое эхо подхватило, понесло вдаль голые и ясные окончания слов, замедленно рас­сеивая их где-то совсем вдалеке.

         Мы сварили уху, поели. На­ладили снасти и пошли рыба­чить. А Витьки все не было. Дядя Николай мало внимания обращал на это, он только спро­сил, где Витька. Недовольно буркнул что-то, вроде того: вот шалопай! — и забылся за удочкой. Вернулся он только к обеду. Поел и опять ушел. Пролетела неделя. Однажды Витька сказал мне: — Ничего нет, все облазил. Устал, как черт. Завтра поплывем домой. Глаза его были прикрыты рыжеваты­ми ресницами, и я не мог ви­деть их. Перед вечером мы стали готовить плот. Нарубили жидких черемуховых веток. Смочили их, они стали гибкими, податливыми. Витька бросил на берег пиджак, брюки и полез счаливать сосновые бревна вет­ками черемошника. Дядя Ни­колай чуть пониже нас кидал блесну. Плот уже был почти готов, когда Витька спросил:

      — У тебя нет закурить?

      Курева с собой у меня не бы­ло. Он вылез на берег, побежал к шалашу. И вот тут-то какая-то догадка толкнула меня прове­рить его карманы. Что-то уж юлил Витька при разговорах, глаза прятал в рыжих ресницах. Вот он скрылся в шалаше. Дядя Ни­колай беззаботно топтался за дальним кустарником. Я бросил к витькиной одежде пучок моча­ла, нагнулся над ним и, делая вид, что вожусь над связкой мо­чалок, залез сразу же в грудной карман пиджака. В руке оказа­лось что-то мягкое. Вытащил. Смотрю, кисет. С табаком, чув­ствую. А в табаке твердые с го­рошину камешки. — Развязать если? — подумал, — не успею, поймает на месте — Эх, -думаю, — сволочь такая! Прибить тебя. Вот ты решил как… И сунул кисет под лежавший рядом  ка­мень.

         Вскоре пришел Витька. Сел тоже. Курит, дымит. Меня и злость и робость берет, а изну­три так и подтачивает сказать ему обо всем, избить собаку. Уж куда ни пошло один алмаз утаить. Просто алмазик, но толь­ко не то место, где он найден.

         Плотишко мы связали хоро­ший, из семи бревен. Уж совсем стемнело, и мы решили заноче­вать здесь, а утром чуть свет отчалиться. Ночью я проснулся от неприятного ощущения. Что-то холодное общупывало меня. Приоткрыл глаза. Чувствую и вижу — осторожно Витька обша­ривает меня. Роется в фуфайке, в носках шерстяных. Долго он возился так. А я как будто сплю, даже всхрапнуть стараюсь. По­том он стал будить меня. — Слышь, вставай! — Я притворно потянулся. — Эхо-хо… Чего ты разбудил? Рано еще. Темень.

         — Ты давай не верти, ты спер, а? Говори, сволочь! Куда дел? Припрятал? Нет, подлец, ничего не выйдет, не на такого нарвал­ся. Смотри, гнида, прибью… — И он сунул мне под нос кулак. — Чуешь, чем пахнет?.. Да, дело принимало плохой оборот. Хотя мне и хо­телось сейчас же заварить кашу, отутюжить этого студентика. Но чувствовал, что рано еще. Как подумал, так и сделаю. Приплы­вем домой, сразу же в район махну, прямо к первому секрета­рю райкома заявлюсь. Находку на стол — так вот, мол, и так, товарищ Хасанов. Он мужик наш, свойский, понятливый. Ему только скажи, он сумеет любого к рукам прибрать. Помню, нынешней вес­ной нагрянул к нам в колхоз. Председатель выпимши был. Ха­санов заметил и, неторопясь, стал заводить разговор о деле: почему, мол, у нас сажают кукурузу по семи, восьми зерен в одно гнез­до? — Проезжал сейчас по полю, гляжу, из сеялок кукуруза, как дождь, сыплется. Проверил. Слиш­ком сильно открыты отверстия.  Почему семенами соришь? Много что ли? -Председатель у нас дело­вой, дотошный. Он секретарю как на ладонь выложил: — А это, то­варищ Хасанов потому, что у лас семена плохой всхожести. Если по норме сеять во многих гнез­дышках, ни одного зернышка не прорастет. Квадратов не получит­ся. Вот мы и решили увеличить норму высева.

          — Так-так. А по какому случаю выпил? Праздник что ль?

          — Зачем, нет. Уж такое у нас дело председательское. Как при­обретать колхозу, так без поллитры ни шагу. Вот и нынче, в сов­хозе племенного бычка сторговал. А за этим же быком из „Крас­ной поляны» Никифоров охотился. Что же делать? Опередить надо. Раз поллитру в карман, да к ди­ректору. Так-то оно веселее. Вы­пили, шелковым директор стал — продал бычка…

          — Ну, ладно, давай сев заканчи­вай. И уехал секретарь райкома, ни полсловом не задев председа­теля. Он знает, кого ругать. Дру­гого бы так распек! А нашего не за что. У него все в порядке.

         Такой у меня был план. Вить­ка мало-помалу отстал. Зарею мы отчалили от бере­га, и заласкала плотишко наш бархатная бельская вода. Вик­тор Стрельцов, плотно сжав белые тонкие губы, молчал весь день. Перед вечером на правом берегу Белой показались кры­ши хутора. Я решил сойти здесь и заглянуть к старому кордон­щику Абдуллину. Витька с дя­дей Николаем поплыли дальше. Громовым басом встретил меня кордонщик:

          — А, пришел все же. Хорошо. Аккурат чай  вскипел только.

           На крыльцо выбежала Фатыма, высокая девушка, с краси­вым разлетом бровей. — Тише, отец, больно уж громко кри­чишь. Потом обратилась ко мне: — Здравствуй, ну чего встал, проходи. Сейчас чаем угощу, да таким, какого ты сро­ду не пил. За столом я все под­робно рассказал им. Фатыма то и дело перебивала меня: — Не зови ты его Виктором, жулик он, вот кто. Государство обво­ровать хотел!..

         Тут же мы составили письмо в г. Уфу. Писал, конечно, я. Письмо это через день, когда вернулся в деревню, я отпра­вил. Шли дни. Витька Стрель­цов уже уехал — закончились каникулы. Я все хотел съездить в район, зайти к секретарю. Но в колхозе в эти дни такая го­рячка, что и думать нельзя хоть на день, на час бросить бумаги. Уборка идет — надо каждый килограмм зерна учесть, Потом стали авансировать кол­хозников на трудодни. Счетово­ду работы по горло, хоть отбав­ляй. Так я до поздней осени с утра до вечера просидел в прав­лении. Вот они алмазы — всегда с собой. Два из них как горо­шинки, ровные, а третий — чуть побольше. Несколько раз я их показывал колхозникам, пока­зывал председателю. Все заго­рались любопытством. И я, ни­чего не утаивая, рассказывал им все-все, до мельчайших под­робностей. Мне советовали на­писать вторичное письмо. Дру­гие говорили — позвони прямо в Москву, в Центральный Коми­тет, — там мигом разберут. Пред­седатель сообщил об этом Хасанову. Хасанов звонил в Уфу. Но алмазы лежали у меня, дольше нашей деревни их ни­кто не видел, и поэтому, может быть, все верили и не верили в реальность находки. И я снова решил написать. Письмо? Ко­му? Нет, я написал вот это, че­го вы только что прочли.

         Уже осень. Опавшая листва, шурша, бежит по дорогам. Лес стал золотым и багровым. Сегод­ня пришел ко мне кордонщик. Снял грязные кирзовые сапоги, прошел в передний угол и сел на скамей­ку рядом со мной.  — Стало быть, Витька опять гряз­ный человек. Пожалуй, он заез­жал в Уфу. Там с кем надо разго­варивал. Вот письмо. Он достал из-за пазухи газету, тщательно свернутую четырехугольником, развернул ее, вытащил конверт из газеты, а из конверта достал вчетверо сложенный лист бумаги. На толстом блестящем листке бы­ло отпечатано: «…О том, что вы сообщаете, мы знаем. Студент Свердловского института Виктор Стрельцов, открывший примерное месторождение, был сам не уве­рен в этом. Ему казались само­родки стеклом, которое под дей­ствием огня расплавилось и приня­ло новую форму. В данный момент организуется специальная геоло­горазведочная партия, в задание которой входит обследование под­земной реки…»

          — Да. Сагадей бабай. Стрельцов — первооткрыватель.

          — Стало быть, так. Ну шайтан с ним. Все же геологи придут. Кто бы ни открывал богатства, лишь бы польза была. Он замолчал, и, подождав немного, словно разду­мывая сказать или нет, нереши­тельно добавил: — Польза Родине.

 А. Филиппов.