Налимы

Поспелов, С. Налимы : рассказ / С. Поспелов.

— Текст : непосредственный.

// За урожай. — 1961. — 17 сентября. — С. 3.

// За урожай. — 1961. — 20 сентября. — С. 4.

 

   В июньское раннее утро Ефима Крючкова разбудила перекличка горластых петухов. Не поднимаясь с постели, блаженно потягиваясь, Ефим думал:

   — Мудрая штука природа. Вот к примеру сказать, создала птицу — петуха. В хозяйстве необходим и часы заменяет. Вроде какая механизма. Ночью загорланил, значит – полночь, а на заре пропел — вставай, не ошибешься, вовремя поднимешься…

   С этой мыслью Крючков встал поспешно одел стеганую телогрейку, забрал удочки и вышел из дому. Чтобы не беспокоить Марфу, попутно выгнал со двора телку с овцами и рыжеватую, та­кого же цвета, как щетина его бороды, приземистую корову. Проследив за уходящим стадом, вернулся во двор. Достал из ку­ча мусора узелок с червями, бережно положил в карман жилетки, ловко перелез через пле­тень и направился на рыбалку.

   Над зеленым бархатом лугов стоял туман. Огненным веером поднималось из-за гор солнце. Оно сыпало золото тучей на проснувшийся мир, ра­дужными красками играло на зеркальной глади реки.

   При приближении к излюблен­ному месту для ужения Крючков ускорил шаг, мягко ступая на носок, старался не нарушить тишину. У обрыва он остановился, осмотрел тихую заводь омута, осторожно спустился под берег.

   Не теряя времени, быстро при­крепил лески к удилищам, с та­кой же поспешностью достал из кармана приманку и с затаенным дыханием, прокалывая крючком розоватого червяка, шептал:

   — Да не вертись же, не вертись! Уж больно бойкий. Быть тебе в утробе леща, а то и сазана.

   — Удишь, Ефим Спиридонович? — раздался густой бас за спиной рыбака.

   — Какое там ужу, так себе, понемножечку начинаю…

   Внезапное появление на берегу председателя колхоза лишило Крючкова рыболовного азарта. Он сразу как-то осунулся. Побуревшее лицо его от прилива кро­ви выражало растерянность, маленькие сверлящие, глаза выжидающе смотрели на председателя.

   — Как здоровье, Ефим Спиридонович? Болеешь? – спускаясь под берег, спросил Чернышов.

   — Болезнь у меня, Николай Иванович, затяжная. Федосеич на десять дней освобождение дал. Ежели, говорит, лучше не будет, в город к хирургам назначу. Желудок у меня…

   — Да, на большой срок справочка-то. Дело, видать, серьезное… Наконец-то обдурил сердо­больного старика.

   — Никого я не обдувал, это по злу вам наговаривают.

   — По злу, говоришь? — многозначительно переспросил предсе­датель.

   Крючков не ответил. Опер­шись на удилище, молча следил за резкими движениями неждан­ного собеседника.

   Его умный, пытливый взгляд как бы говорил Ефиму:

   — Я все знаю, не прячь от меня — найду…

   — Может, подслушал? – подумал Крючков,

   Перед Ефимом на миг предста­вилась приемная амбулатории. Согнувшись, стоит он посередине чистой комнаты, страдальчески смотрит на пухленького Ивана Федосеевича, упрекая его в безжалостном отношении…

   — Второй год лечу тебя, Ефим Спиридонович, — говорит фельдшер, а вот диагноза твердо никак не установлю. И рентген не подтвердил моих подозрений.

   А Крючков стонал, охал, придерживая живот.

   — Издохну я, наверное, с этим, — сердито ворчал он. — Ни согнуться, ни разогнуться…

   — Вот ты, Ефим, колхозником считаешься» — нарушил молчание председатель. — Пользуешься положенными привилегиями, а какую пользу колхозу сделал? Прикрываешься болезнью. Приусадебный участок в четверть гектара луком да чесноком засеваешь, скота полный двор, чего тебе в колхозе работать? Единолични­ком нельзя назвать, вывеску колхозника носишь. Одним словом, путь у тебя обратный, не наш.

   — Скот у меня по уставу, лиш­него не держу, а овощи сеять на огородах не запрещается. За это вы меня не упрекайте.

   — Нехорошо получается, Ефим Спиридонович, очень нехорошо. Если болен, лечиться нужно. Справку из районной больницы возьми, по силам и работу под­берем. Оплата в колхозе хоро­шая, чего не работать? А впрочем, как хочешь, — на ходу про­должал председатель. — Но поду­май… Ведь ты сейчас, как гово­рят, ни рыба, ни мясо, ни к нам не пришел и не уходишь.

   Бригада Остапова, в которой числился Крючков, в этот день занималась скирдованием сена.

   — Товарищ бригадир, у меня струмента нет. Что прикажет ваша милость делать? — обратился Ефим к Остапову.

   — Вам, может, Ефим Спиридо­нович, телескоп или подзорную трубу для обозрения планет, так такого у меня нет. Ты вроде бо­лячки в бригаде, как прыщ на здоровом теле. «Струмент, ваша милость», — со злостью говорил Остапов. — Вон возьми у шала­ша вилы и отправляйся в звено Дорохова. По старой дружбе он, может, тебя исцелит.

   — А чего, мы с ним и сейчас не в ссоре, — ответил Крючков.

   —  Не в ссоре, но далек ты от него, как небо от земли. Он настоящий человек, а ты как был скользкий, как налим, таким, видно, и останешься.

  — Дяденька Ефим! Куда удоб­ней воз-то опрокинуть? — крикну­ла подъехавшая к стогу Вера Прохорова. — У меня подгребки после пресс-подборщика.

  — А мне хоть чего. Сваливай!

   Вороные лоснящиеся лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, жевали неподатливые удила.

   — Эх, и хороши же! — подумал Крючков.

   В этот миг огромный пласт се­на с шумом скатился с воза, на­пугав Ефима.

   — Дьяволюка! Баловаться вам только, — крикнул он на Прохо­рову.

   Разгрузив сено, девушка по­дошла к Крючкову.

   — Не жарко вам, дяденька? — а сама легко запрыгнула в брич­ку, подобрала вожжи и чему-то улыбаясь, уехала.

   — Непутевая пошла моло­дежь, — возмущался Ефим. И вдруг, словно проснувшись, ска­зал:

   — Фу ты, выходит, стеганка всему виной, а я думал, почему так запрел.

   Дня три Крючков работал сносно, а на четвертый сдал. Двигался вяло, жаловался на бо­ли в животе. В перерывы подол­гу засиживался, с тяжелыми вздохами поглядывал на медлен­но плывущее солнце.

   — Не жизнь, а маята с таким здоровьем. Замучила проклятая. Вечером заявлю. Болезнь, мол, ничего не поделаешь. А то так порешить себя можно…

   К вечеру на покос приехал председатель. Крючков слышал, как Николай Иванович предло­жил Остапову подобрать из бригады одного колхозника пасту­хом в замен старика Орехова.

   — Бригадир обещал Чернышову переговорить кое с кем, а если не найдется желающих, то назначит кого он найдет подходящим и к утру направит.

   В сумерки Ефим подошел к уезжавшему председателю.

   — Николай Иванович, хоть как судите, а не могу тут боль­ше работать. Совсем изнемогаю, от утробной боли.

   Председатель посмотрел на сгорбившегося Крючкова и спро­сил:

   — А если скот пасти, внут­ренности не заболят?

   — Не знаю, но мне, товарищ председатель, с тяжестями во­зиться не позволительно.

   На второй день с кнутом в ру­ках и пастушьим рожком за поя­сом Ефим, зевая и потягиваясь, переходил с кочки на кочку, властно покрикивая на непослуш­ных коров. Теперь он волен и может, сколько хочет, лежать на замшелых кочках и бессмыслен­но разглядывать сизую даль не­ба. Но так продолжалось недол­го. Соскучился Ефим по рыбал­ке. Хотелось сходить посидеть на берегу с удилищем.

   — В такую погоду обязатель­но улов будет, — говорил он. — Грошишки появятся. Трудодень осенью покажет свою силу, а рыбка — она вся на виду. Поймал — и на базар. Будет и трудо­день, и денежка…

   Среди дня, в зной, Крючков загнал стадо в балку и решил, пока коровы отдыхают, сходить проверить еще вечером постав­ленные переметы. Не теряя вре­мени, прихватив с собой удили­ща, направился к реке.

   На крючки переметов попали две щуки и несколько окуней. Такой улов не удовлетворил Ефима. Насадив кузнечика, закинул снова. Еще не дошла удочка до установленной глубины, как вдруг судорожно затрясся поплавок, встал на дыбки и скрылся под воду. Через несколько секунд Ефим бережно опускал серебристого головля в садок, а а за ним и другого. Каждую пойманную рыбину он прикидывал в руке и предварительно расценивал: два рубля, два с полтиной, а не скупой – и три положит.

   На противоположном берегу стадо соседнего колхоза подходило на водопой. Крючков вспом­нил о коровах, заторопился. В это время Николай Иванович, осмат­ривая поля, захватил стадо в пшенице и гнал на пастбище. Крючков увидел Чернышова подгонявшего скот, растерялся. -Потрава, значит. Ну, все теперь… Озираясь по сторонам, он шмыг­нул под куст. На стон и оханье пастуха подъехал председатель.

   — Утробу взяло, ой, утробу взяло! — согнувшись, тянул Ефим. — Часа два валяюсь в беспамятстве, а они, окаянные, и разбрелись.

   — Может, врача позвать? — предложил Чернышов, но пастух отказался.

   — Ой, пока никого не надобно, авось, само пройдет, — взвывал он.

   — Как же, товарищ Крючков, и тяжестей нет, опять живот взя­ло, как-то непонятно? Хорошо, что я подъехал, а то бы они столько натворили, что и не ра­зобраться. Так все хлеба загу­бишь. Учти, это дело судебное и считаться ни с чем не будем, — предупредил председатель. — Так и знай…

   Кто его разберет, может, и на самом деле больной, уез­жая, думал Николай Иванович.

   — Исключат! Да уж не так-то мы глупы, как взбалмошный окунь, чтоб сразу, да и за крю­чок, — беззвучно ворчал пастух.

   Но с этого дня он стал думать о новой работе. Вот, например, сливки в город возить, не так уж о трудно, и время на рыбалку бу­дет, да и подработать можно. А тут болтайся безо всякого тебе удовольствия.      

   Теперь он каждый день, ветречаясь на скотном дворе с возчиком сливок Марией Кузьминичной, говорил ей:   

   — Не бабье дело, Кузьминична, возиться с такой тяжестью. Фаяга-то, чай, полцентнера весит, а их ведь не одна. Шли бы вы на другую работу, примерно, как на мою. Легко. И рукоделием, смотришь, бы занялась. Да и с коровами вы, бабы, лучше свычны. Наше дело — опять лошадь лучше.  

   — Я, Ефим Спиридонович, со вся­кой работой свычна, от меня ничего не уйдет, — ответила Кузьминична. — Да вот сынок у меня заболел. С бабушкой он, тяжело ему. И нехорошо, да придется просить освобождение.

   — Раз такое дело, просить обязательно нужно, а то дитя за­губишь. Только советую просить не освобождение, а перевод на более сходную работу. — И ти­хонько добавил:

   — Да сейчас время-то какое, а зимой таких трудодней не за­работаешь. Проси, чтоб пастухом перевели, а я на твое место. Старшенькая помогать будет, вот ты и поухаживаешь за сыном-то. А ночами другой пасет.

   — Нет ничего невозможного на земле, говорят, а и вправду, — отъезжая от молочной с фляга­ми, думал Крючков. — Человек обязан искать себе место и най­ти…

   По приезде в город Ефим за­езжал на рынок, продавал налов­ленную рыбу и после этого от­правлялся сдавать сливки. На заводском дворе он выгружал фляги, лаборантке сдавал наклад­ную, предупреждая ее, что за по­судой заедет после обеда, и сра­зу же уезжал.

   Подгоняя саврасого, Крючков спешил к мебельному магазину. Покупатели шифоньеров, столов и диванов нуждались в тран­спорте, и Ефим был готов к их услугам, но цену ломил непод­ступную.

   — Вы понимаете, дешевле нель­зя! — доказывал он. — Это ж кол­хоз, а не частник. Я тут не при­чем. Такой тариф правление уста­новило. Корма нынче дорогие, лошадь хозяйству в копеечку об­ходится…

   Как-то раз, будучи в городе, Чернышов направился в мебель­ный магазин закупить для крас­ных уголков стулья. Лошадь Ефи­ма стояла напротив, у подъезда одного из домов, сам он топтал­ся в стороне у входа в магазин и с каким-то гражданином усерд­но рядился.

   — Я тут не причем, такой та­риф установлен…

   — А может, сбавишь немно­го? — сказал стоявший за спиной Крючкова председатель.

   Услышав знакомый голос, Ефим повернулся. Взглянул на Черны­шова, склонил голову и сразу же направился к подводе. Чело­век. с которым разговаривал Крючков, недоуменно посмотрел ему вслед и крикнул:

   — Поехали, я согласен!

   Ефим отмахнулся от него, сел на бричку я тихо тронулся.

   — Вот ты какой подленький! — говорил с собой председатель — А я еще заступался… Может, поймет. Исправятся. — Ему вдруг стало обидно за себя. Закипела злость. Хотелось догнать этого жалкого человека, заглянуть ему в глаза, увидеть в них раскаяние, а если они пусты. то свалить его на землю и избить.

   Николай Иванович шагнул в сторону уезжавшего Ефима, во остановился. «После разберемся», — сказал он, успокаивая себя. В магазине Чернышов выпи­сал счет для оплаты, сел я ма­шину и сразу же уехал.

   Первое время у Ефима шло все как будто бы по порядку. Целыми днями он пропадал на рыбалке А жена его, Марфа Сафроновна, с ведерным бидоном молока и кор­зиной, наполненной рыбой и другой снедью, утром уходила на большак и с попутной машиной отправлялась на базар.

   В квартире Крючковых появил­ся телевизор.

   — Скоро, говорят, телевизион­ные передачи начнутся. На та­кую вещь от покупателей не отобьешься, — урезонивала супру­га мужа. — А может, и сами пользоваться будем, у нас ведь не нужда.

   Но вдруг фортуна изменила Крючковым. В одно пасмурное утро пастух не принял в стадо принадлежащий Ефиму скот. Крючков попробовал кричать на пастуха, угрожать ему. Но поняв, что такой ход не подходящий, перестроился, начал просить. Од­нако тот был неумолим.

   Ефим отправился в правление. Председателя в конторе не ока­залось. Счетовод объяснил Крюч­кову, что согласно решению соб­рания колхозников ему нужно уплатить за пастбище, за четыре головы тысячу рублей.

  — Откуда вы столько скота у меня насчитали? — возмущался Ефим.

   — Давайте вместе подсчитаем, — щелкая костяшками, предложил счетовод. — Корова имеется?

   — Да, — ответил Крючков.

   — Телка третьячка — это будет две головы. Четыре овцы счита­ются за голову, а у вас их де­сять. Получилось четыре с поло­виной. Значит, мало еще насчи­тали. Кроме всего; мне предло­жено предупредить вас, что на будущий год от частников на пастбища колхоза не будет при­ниматься ни одна голова по той причине, что не размещаются на выпасах колхозные гурты. Сами ведь знаете, скот — то сейчас счи­таем тысячами.

   Ефим почесал затылок и по­шел за деньгами.

  Через два дня к Крючковым пришла комиссия, обмерила при­усадебный участок и определила новые границы усадьбы.

   — Да, тут много не посеешь, — с грустью произнес Ефим. — Хоть бы для себя вырастить… Рыбой по-настоящему займусь.

   До ледостава Ефим промышлял на Сакмаре, а с наступлением: сильных морозов перекочевал на Омутовку.

   На открытие ярмарки в воскресный день отправлялась в го­род автомашина с продуктами для колхозного ларька. Вместо грузчиков поехали бригадир Остапов и кузнец Дорохов. День выдался солнечный, теплый. Морским прибоем шумела, базарная площадь. Друзья разгрузили продукты и отправились по рынку.

   — Крючковы свежемороженной рыбой торгуют. – Остапов показал на открытый прилавок.

   Дорохов разглядел в людской суете одетых в белые халаты су­пругов Крючковых. Ефим неуклюже топтался за прилавком, наблюдая, как его жена орудовала у весов, и получал за отпущенный товар деньги.

   Временами над площадью, заглушая шум, разносились пронзительные выкрики.

   —  Све-же-еморо-оженная ры-ыба-а! Ры-ыба-а!

  —  Слыхал? Это Марфа товар рекламирует.

   — Дело у них поставлено на купеческий лад, улыбаясь, сказал Дорохов. — Я сейчас разы­граю. — И он направился к прилавку.

   Остапов, недоумевая, шагал за кузнецом и думал, что намерен выкинуть этот человек, способный на злые шутки.

   Дорохов подошёл к Крючковым, внимательно осматривая лежавших на прилавке налимов, перекладывал их с места на ме­сто, нюхал и снова ложил на место, а потом громко сказал: — Никогда я не думал, что вы, Ефим Спиридонович, будете тор­говать дохлой рыбой, надувать покупателей. Да хуже того, доводить их до болезни.

   Крючков с недоумением смотрел на Дорохова, думал, что он шутит, но выражение лица соседа было серьезное, даже строгое.

   Крючков покраснел до ушей, начал доказывать, что рыба поймана живая, а потом на льду замерзла, и никакой болез­ни она не вызовет. Тогда Доро­хов перешёл на официальный тон и заявил, что он позовет санитарного врача.

   — У рыбы, нормально вылов­ленной, глаза закрытые бывают, а ваши налимы во все зенки гля­дят…

   Дорохова поддержал какой-то пьяный и начал орать на весь базар:

   — Это безобразие! В три шеи их… Под суд!

   Ефим Спиридонович попытал­ся доказать несправедливость об­винения, но пьяный не унимался, горланил:

   — Таких налимов за жабры надо!

   Он тянулся за прилавок, наме­реваясь схватить за грудь Крюч­кова. На шум собрались люди. Из толпы вынырнул лейтенант милиции, появились дружинники. Дорохов сразу же исчез. Пьяно­го взяли под руки два молодых человека и увели, а работник милиций пригласил Крючкова и на, всякий случай, для анализа, захватил с прилавка налима.

   — Это, пожалуй, уж нехоро­шо с вашей стороны, — заметил Остапов садившемуся в машину Дорохову.

   — Для кого нехорошо, а для Крючкова в самый раз, — ответил кузнец.

   — И откуда ты взял, что у рыбы, нормально выловленной, глаза бывают закрытые’

   — А чего бы другое я мог тут придумать? Я знал, что сра­зу не разберутся, вот и сказал.

   — Как он мог узнать? Ну как по мерзлой рыбе определить, что она, выловлена необычным способом. Может, по запаху? Так вроде он и к носу близко не подносил, — идя рядом с лейте­нантом, мучился в догадках Ефим..

   В милиции Крючкова пригла­сили в кабинет. Следователь сел за стол и начал вести допрос. Ефим объяснил по порядку, как и что получилось на базаре. Рас­сказывал о способах ловли и по­вадках рыбы, что лучший из них в зимнее время – катцы. И счи­тал, что на этом дело закончено. Но следователь не унимался.

   — А главного-то вы все же и не сказали.

   — Насчет глаз, товарищ сле­дователь, так это он загнул. Ры­ба всегда смотрит. Хоть кого спросите. Только, конечно, — пони­мающего по этой части челове­ка.

   — Не о глазах, а способе лов­ли, какой вы применяете. Ваши налимы несвойственный рыбе за­пах имеют.

   Крючков потупился, пере­ложил шапку с края стола на стул, сел удобнее и сказал:

   — Не знаю, рыба свежая. Никакого запаха не должна иметь. Долго пробыл Ефим в мили­ции. Следователь оказался рыбо­ловом-любителем, и разговор у них ладился. Говорили, на какую насадку и когда лучше берет са­зан, в каких местах и речках во­дится пеструшка и красная щу­ка.

   Крючков видел по всему, что лейтенант не торопится с допро­сом, но нет-нет да и напомнит Ефиму, что б рассказал, как ухитряется брать такие уловы, но только не о катцах: них он уже слышал.

   Крючков подбирал новый ход, но он оказывался неудачным. Тогда Ефим пускался в объясне­ние, доказывал, что, бывало, в икрометы по полной морде наби­валось налима. А если их по­ставлено с пяток или десяток,..

   Как ни крутился Ефим, но все же пришлось рассказать лейте­нанту:

   — Ту, которой торговал сегодня, поймал я в речке с перемерзаю­щими перекатами, — уставившись в пол. неохотно говорил Крючков. — В омута свежая вода не попа­дает, рыбе становится душно, за счет родников в эти периоды она живет, а бывают случаи и поги­бает. Пробью, на таком омуте маленькое отверстие и сыпну пол лёд карбида. Отверстие снова закрою, чтоб там плохой воздух распространился. А потом ломом пробиваю проруби, и когда она хлынет на свежий воздух, беру сачок, черпаю, да и на лед…

   Через месяц Крючкова вызвали в суд в качестве обвиняемого. Свидетелями по, делу браконьера были приглашены Дорохов и Остапов. Встретились они в зале ожидания. Ефим сидел, низко склонив голову, изредка посмат­ривая на свидетелей. С каждым часом на душе становилось тя­желее, а в зал заседаний, как назло, не вызывали. Крючков ста­рался отвлечься, хоть на время забыться. Углубился в воспоми­нания, но прошлое было туманным.

   Всю жизнь Крючков уходил с широкой дороги в сторону, выбирал извилистые тропинки и, наконец, пришел. Ефим посмотрел на Остапова и вспомнил его слова: «скользкий, как налим, таким, видно, и останешься». Ему вдруг стало не по себе. Он выпрямился, вздохнул, рот его открылся. Ефим намеревался что-то сказать, но звука не получилось. Губы его прошептали:

   — Нельзя оставаться таким, течением сносит! Не удержаться налиму на стрежне, к берегу надо…

 

С. Поспелов.