Однажды ночью

Анисимов, Л. Однажды ночью : рассказ / Л. Анисимов. – Текст : непосредственное

// За урожай. – 1956. – 16 сентября. – С. 2, 3.

 

     Медленно наступали сумерки. Чистый закат обещал ти­хую тёплую дочь. Не надеясь больше, на удачу, я разрядил ружьё и, обогнув озеро, вышел на чистое поле. Тишину на­рушал только приглушенный рокот косивших где-то недалеко двух комбайнов.

     Один работал ровно, дело­вито, а другой «нервничал». Его мотор то выл натуженно, то стучал или замолкал совер­шенно. Вот первый из них выплыл из-за косогора и по­вернул в моём направлении. Рядом шла автомашина, под­ставив кузов под тяжёлую струю отборного зерна. Неда­леко от меня комбайн остано­вился. Невысокий полный че­ловек покопался в моторе и, вытирая паклей руки, подошел ко мне.

    – Стреляешь?

    – Неудачно. С пустыми ру­ками иду.

    – А ты бы вон там попро­бовал, где Платонов косит. Там дичи больше.

    Потом, помолчав, задумчиво добавил:

    – Бедовый косарь – Николай Платонов. Напористый мужик. Соревнуемся мы с ним, – до­верительно сообщил комбай­нер. – У него сегодня с обеда что-то не ладится, но всё же не сдается… Ну, пока. Торопить­ся надо. А если в деревню не хочешь, можно переночевать на бахчах, у старика Матвея Ива­новича, – бросил он на ходу. – Они здесь, за косогором.

    Вспыхнули огни на комбай­не, и от этого сумерки сразу сгустились в непроглядную –  глаз выколи – темноту. Ночь вступила в свои права. Тускло поблескивали отшлифованные гусеницы. Луч света ярким ко­нусом двигался впереди аг­регата и выхватывал из тем­ноты то копну соломы, то вер­шины кустарника на дальнем конце поля. Шум машины по­степенно затихал, и, наконец, установилась та ночная тиши­на, от которой мир кажется фантастическим. Комбайн уже достиг конца загона и теперь плыл по гребню косогора. Си­луэт его на фоне сероватого неба казался двугорбым верблюдом, величаво идущим в неведомую даль,

    В деревню идти действительна не хотелось, и я, спотыкаясь о цепкие плети дынь и арбузов добрел до шалаша, крытого хворостом и свежей соломой.  Возле него на обрубке дерева опершись локтями о широко расставленные колени, сидел старик в шапке и старой расстёгнутой телогрейке. На утоптанной земле поблескивала рыбья чешуя. Под закопченным чайником тлели подёрнутые золой угли.

    – Опять Николька остано­вился, чтоб его…, -заговорил, увидев меня, старик, как буд­то мы с ним давно знакомы (он, видимо, уже привык, к ночным посещениям нашего брата, охотника). – И что это у него сегодня? Вроде как, шаг вперед два назад. Больше стоит, чем косит… Ты что же ружьишком балуешься?

    – Вроде того.

    – Хорошее дело… Да, было времечко – и мы работали. А теперь вот глаза видят, а зуб не того… не укусит. Совето­вали на колхозное иждивение, да не люблю я даром хлеб, ость. Вот и определили на бахчу сторожем. А лет двад­цать назад тоже не из последних был. Что ж, каж­дому овощу своё время.

    Сторож выкатил из соломы небольшую, дыню и разрезал надвое.

    – Пробуй. Бери нож и дей­ствуй, – он аккуратно отрезал ломтик и пожевал старче­скими губами. – Другие хле­боробы пошли нынче. Не то, что мы – на рысях косят. Ночь ли, день ли – им все нипочем. Хотя бы этих взять, – показал он на плывущие по косогору огни комбайнов. – Костюха ма­стер, а Николька и того чи­ще. И в кого только уродил­ся! – старик усмехнулся в бо­роду, и в голосе его прозву­чала тёплая, затаенная гор­дость. – Сверстники они. На улицу вместе ходили, жени­лись в один год. И в технике оба души не чают. А всё с фордзона пошло.

    – С какого Фордзона?

    – А вот слушай. Костьке с Николькой лет по восемнадцати было, когда народ в колхозы записываться начал. Hу, жили мы в той совместной обработке не шатко, не валко. Пахали, сеяли, убирали на худобе. Не то, что ноне… Опять, кажись, Николькин остановился. А к нему вон машина за зерном идет. Ишь глазищи-то вытаращила!

    Но комбайн снова пошел по стерне, и старик успокоился.

    – Да. Так, значит, и работали мы конским да бычьим тяглом. А осенью наш председатель технику вздумал заводить. Захотелось ему трактор купить. И вот ка-то рано утром смотрим – по деревне катит фордзончик. Такой из себя, по теперешним понятиям, не трактор, а детская забава. Но все же трещит и двигается. Раздобыли его у кулака, верст за пятьдесят отсюда. Видно, почуял, что труба ему, и начал распрода­ваться. Его сын пригнал к нам покупку, получил денеж­ки – и до свиданья. Стоит тот конек среди улицы, а народу возле – как на святках. От­ступили, осматривают, посме­иваются. Тогда председатель влез на него и шумит:

     – Граждане, разойдись! Сейчас тронусь!

     Повернул руль вправо, влево, за рычаги подергал – не заводится трактор.

    – А ну, кто посильнее – крути ручку!

    Крутили, крутили, спины взмокли, рубахи хоть выжми, а трактор – ни с места. Стоит вражина, как норовистая кобыла – ни взад, ни вперед. Что тут делать.

   – Граждане колхозники!  – опять шумит председатель. – Этот американский фордзончик, никак, с норовом. Ему разгон нужон. Давай быков!

    Привели две пары быков, припрягли и потянули. И тут трактор как затрещит да как побежит по дороге, и понес Седока! Испугался председатель, вцепился в руль – аж пальцы посинели, а остано­вить не может. И смех, и грех! Одна старушонка даже икону вынесла, только её бы­стро назад домой водворили. А трактор тем временем за деревню выкатил. Тут кто-то догадался канат принести. Накинули сзади на крючок, ухватились разом, а он му­жиков с ног валит… Так и крутил за деревней почти до вечера, пока горючее не кончилось.

    Вот, с той поры и присохли к трактору Николай с Костюхой. Обедать, ужинать, быва­ло, не дозовешься – все возле трактора крутятся. А теперь, поди, и самим смешно вспо­минать про эту игрушку. Однако по технике с того дня им весь путь в жизни опре­делился. И на войне в танковых служили.

   Между тем, комбайн Николая Платонова снова остано­вился, и я, засыпая на прогретой за день соломе, долго еще сквозь дрему слышал сокрушения Матвея Ивановича по поводу неудач Платонова.

    …Проснулся, когда уже занималась заря. Рядом слышались тихие голоса – сторожа и еще какого-то мужчины. Продолжался, невидимому, начатый разговор.

   – Что вы, батя, за мной, как за дитем, присматриваете? Отвык я от этого на сорок-то пятом году. Совестно прямо.

   – А от Костюхи, сынок, отставать не совестно?

   Тут только мне стало ясно, почему Матвей Иванович проявлял такое участие в работе

    Николая Платонова: тревога за успех сына не давала ему покоя.

    – Приоткрыв плаза, я увидел здоровенного детину в синем замасленном комбинезоне. Это, конечно, и был «Николька». Он с досадой отшвырнул арбузную корку.

     – Вы же знаете, что за машина комбайн. Это ведь не тот фордзончик, на котором вы тогда за деревней…

    Старик громко закашлялся, заглушая конец его фразы, и опасливо покосился в мою сторону. Я из приличия сделал вид, что продолжаю спать, будто ничего не слышал из их «семейного» разговора…

Л. Анисимов.

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.