АЛЕКСЕЙ НЕДОГОНОВ
ТАКАЯ ЛЮБОВЬ
Короли, как бабочки, вымирали,
сменялись министры их не у дел,
цыганки о расставаниях врали,
а шар земной летел и гудел.
На нем города динамитом сносили.
Сходились — удар в удар — под огнем.
Россия ценой великих усилий
терпела, любила, сражалась на нем.
От рева пушек тряслась планета,
в долинах боя — трава в крови…
Окопы от Дона к Дунаю — это
координаты моей любви.
Четыре года большой разлуки,
семь государств на моем пути.
Ты понимаешь, что значит муки
в годы разлуки перенести?
Не зря, знать, живя и мучаясь войною,
мы, помня друг друга, клялись тайком
дружить, как берег дружит с волною,
как стих со звездою, как Пушкин с весною,
как пуля с несчастьем,
пчела с цветком.
В муках неведений, противоречий,
терпенья и слез не беря взаймы,
мы жили мечтою о скорой встрече.
И видишь? Все-таки встретились мы.
Твои сомненья напрасны были:
пройдут, мол, годы — любви не быть…
Мы не затем в атаки ходили,
чтобы, вернувшись, вас разлюбить.
Вот моя клятва тебе, зазноба,
ты ей душою внемли, молю:
любят на свете до крышки гроба,
а я и в могиле не разлюблю.
НИНА НОВОСЕЛЬНОВА
О НЕИЗВЕСТНОЙ СЕСТРЕ
Это было ль под Минском,
Это было ль в Орле,
Далеко или близко —
На родимой земле.
Где бои отшумели,
Там нашли под кустом
Под истлевшей шинелью
Сумку с красным крестом.
Кто ты, юный ефрейтор?
Как прервался твой путь?
След затерянный чей-то
Память хочет вернуть.
Собрались ветераны
У куста, у костра.
Говорят ветераны:
— Это наша сестра.
Здесь, на поле на бранном,
В сорок первом году,
Если звал ее раненый,
Отвечала: «Иду».
А потом с перевала
На обрыве крутом
Не она ль прикрывала
Санитарный паром?
Кто узнал под обстрелом
Горечь страшных минут,
Нынче словом и делом
Память девушки чтут.
КОНСТАНТИН СИМОНОВ
* * *
Если дорог тебе твой дом,
Где ты русским выкормлен был,
Под бревенчатым потолком,
Где ты, в люльке качаясь, плыл;
Если дороги в доме том
Тебе стены, печь и углы,
Дедом, прадедом и отцом
В нем исхоженные полы;
Если мил тебе бедный сад
С майским цветом, с жужжаньем пчел
И под липой сто лет назад
В землю вкопанный дедом стол;
Если ты не хочешь, чтоб пол
В твоем доме фашист топтал,
Чтоб он сел за дедовский стол
И деревья в саду сломал…
Если мать тебе дорога —
Тебя выкормившая грудь,
Где давно уже нет молока,
Только можно щекой прильнуть;
Если вынести нету сил,
Чтоб фашист, к ней постоем став,
По щекам морщинистым бил,
Косы на руку намотав;
Чтобы те же руки ее,
Что несли тебя в колыбель,
Мыли гаду его белье
И стелили ему постель..,
Если ты отца не забыл,
Что качал тебя на руках,
Что хорошим солдатом был
И пропал в карпатских снегах,
Что погиб за Волгу, за Дон,
За Отчизны твоей судьбу;
Если ты не хочешь, чтоб он
Перевертывался в гробу,
Чтоб солдатский портрет в крестах
Взял фашист и на пол сорвал
И у матери на глазах
На лицо ему наступал…
Если ты не хочешь отдать
Ту, с которой вдвоем ходил,
Ту, что долго поцеловать
Ты не смел — так ее любил, —
Чтоб фашисты ее живьем
Взяли силой, зажав в углу,
И распяли ее втроем,
Обнаженную, на полу;
Чтоб досталось трем этим псам
В стонах, в ненависти, в крови
Все, что свято берег ты сам
Всею силой мужской любви…
Если ты фашисту с ружьем
Не желаешь навек отдать
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что Родиной мы зовем, —
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.
И пока его не убил,
Ты молчи о своей любви,
Край, где рос ты, и дом, где жил,
Своей Родиной не зови.
Пусть фашиста убил твой брат,
Пусть фашиста убил сосед —
Это брат и сосед твой мстят,
А тебе оправданья нет.
За чужой спиной не сидят,
Из чужой винтовки не мстят,
Раз фашиста убил твой брат,
Это он, а не ты солдат.
Так убей фашиста, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон,
А в его по мертвым стоял.
Так хотел он, его вина —
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!
ВАСИЛИЙ СТЕПАНОВ
БАЯН
В грязи буксовали машины,
Стихал огневой ураган…
В полесском селенье нашли мы
Потрепанный тульский баян.
Его из немецкой землянки
Достал мой товарищ, сапер,
И ласково корпус и планки
Шершавой полою протер.
И, тронутый теплым участьем,
Баян на коленях бойца
Запел и заплакал от счастья,
И дрогнули паши сердца.
Он пел в разоренном Полесье,
Под небом, от дыма седым,
Свободные русские песни,
В боях не забытые им.
Он пел на заре переливно
О кленах, о Туле родной…
Он с песней дошел до Берлина
И с песней вернулся домой.
АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ
НАГРАДА
Два года, покоя не зная
И тайной по-бабьи томясь,
Она берегла это знамя,
Советскую прятала власть.
Скрывала его одиноко,
Закутав отрезком холста,
В тревоге от срока до срока
Меняя места.
И в день, как опять задрожала
Земля от пальбы у села,
Тот сверток она из пожара
Спасла.
И полк под спасенное знамя
Весь новый, с иголочки, встал.
И с орденом «Красное Знамя»
Поздравил ее генерал.
Смутилась до крайности баба,
Увидев такие дела:
— Мне телочку дали хотя бы,
И то б я довольна была…
НИКОЛАЙ ШУМАКОВ
В ДЕНЬ ПОБЕДЫ
Бугор боронили
Я,
Бабушка,
Дед,
Братишка возился
В заржавленном танке.
Вдруг сторож колхозный,
Безногий сосед,
По небу пальнул
Из старинной берданки.
И, бросивши лямку
Поверх бороны,
На друга мой дед
Посмотрел удивленно:
— Петрович, ты, может,
Хватил белены?
Иль браги хлебнул ты,
Едрена-матрена?
…Петрович ружьишко
Надел, как хомут,
На шею. И крикнул
Пронзительно-тонко:
— Войне проклятущей,
Андреич, капут!
Сыны возверпутся!
Готовь самогонку!..
…Детишек на улице
Словно опят —
Чернявых и русых,
Тихонь и бедовых.
Шумели солдатки,
Улыбкой слепя.
И плакали в голос
Старухи и вдовы…
МИКОЛА АВРАМЧИК
С белорусского
БАЛЛАДА ОБ ОСВОБОЖДЕННОМ ПОЭТЕ
Есть в белорусской пуще полустанок…
В густой листве по веснам тонет он.
Здесь партизаны как-то спозаранок
Фашистский захватили эшелон.
И в партизанском лагере зеленом
Рассказывал потом в кругу друзей
Разведчик,
Как, шагая по вагонам,
Наткнулся вдруг на пушкинский музей.
Архивы писем, груды книг старинных,
Тугие кипы выцветших газет
И, скрытый между них наполовину,
С горячим взглядом
Бронзовый поэт.
— Вот подлецы! —
Воскликнул парень с болью,
Подняв листок исписанный с земли, —
Подумать только,
Пушкина в неволю,
На каторгу фашистскую везли!
И, торопясь укрыться до рассвета,
Отряд усталый двинулся в леса.
И, словно слезы,
По щекам поэта
Катилась тихо светлая роса.
Заботливо укутан в плащ-палатку,
Он на охапке вереска сухой
Лежал в тени, вдыхая запах сладкий
Лесных цветов
И горький запах хвой.
Меж партизан росла поэта слава:
Они заучивали
До строки
Стихи о том, как предки под Полтавой
Громили иноземные полки.
А по ночам мосты летели в речки,
Под насыпи катились поезда,
И был фашистский гарнизон в местечке
Однажды уничтожен без следа.
Когда промчалась весть в бору зеленом
О том, что час победный наш настал,
Поэт великий в городке районном
Торжественно взошел на пьедестал.
Теперь дубы, на скромный вереск глядя,
Рассказывают были в тишине
О том, как Пушкин жил в лесном отряде
И с хлопцами сражался наравне!
Перевод В. Тушновой
СЕРГЕЙ БАРУЗДИН
* * *
Мы в двадцатые годы родились,
В тридцатые мы взрослели,
А в годы сороковые
Мы поняли,
Что такое годы двадцатые,
Что такое годы тридцатые,
Ибо нам за них отвечать.
Мы и после войны рождались,
Заново мы взрослели,
А в годы шестидесятые,
А в годы семидесятые
Мы поняли,
Что такое годы сороковые,
Что такое годы пятидесятые,
Ибо нам за них отвечать.
* * *
Мы дочь на войне родили,
Может, безумное дело?
Детей на войне убивают,
Порой и родителей их.
Но, может, мы просто верили,
Наверно, мы свято верили,
Что скоро наступит победа
И мы останемся жить.
Мы сына в разруху родили,
Может, безумное дело?
Детей разруха уносит,
Порой и родителей их.
Но, может, мы просто верили,
Наверно, мы свято верили,
Что мы одолеем разруху
И мы останемся жить.
Войны кончаются медленно,
Разрухи уходят не сразу.
А дети растут быстро,
И вот — им за двадцать лет.
Если бы мы выжидали,
Взвешивали, гадали,
То как бы тогда мы жили,
Когда детей наших нет?
ЮРИЙ ВОРОНОВ
СОТЫЙ ДЕНЬ
Вместо супа —
Бурда из столярного клея,
Вместо чая —
Заварка сосновой хвои.
Это б все ничего,
Только руки немеют,
Только ноги
Становятся вдруг не твои.
Только сердце
Внезапно сожмется, как ежик,
И глухие удары
Пойдут невпопад…
Сердце!
Надо стучать, если даже не можешь.
Не смолкай!
Ведь на наших сердцах —
Ленинград.
Бейся, сердце!
Стучи, несмотря па усталость,
Слышишь,
Город клянется, что враг не пройдет!
…Сотый день догорал.
Как потом оказалось,
Впереди
Оставалось еще восемьсот.
РАСУЛ ГАМЗАТОВ
* * *
Говорят, что посмертно
Тела наши станут землею.
Я поверить готов
В немудреную эту молву.
Пусть я стану частицей
Земли, отвоеванной с бою,
Той земли, на которой
Сейчас я всем сердцем живу.
Перевод Я. Козловского
ЮЛИЯ ДРУНИНА
* * *
Нет, это не заслуга, а удача —
Быть девушке солдатом на войне.
Когда б сложилась жизнь моя иначе,
Как в День Победы стыдно было б мне…
С восторгом нас, девчонок, не встречали,
Нас гнал домой охрипший военком.
Так было в сорок первом. А медали
И прочие регалии — потом.
Смотрю назад, в продымленные дали:
Нет, не заслугой в тот зловещий год,
А высшей честью школьницы считали
Возможность умереть за свой народ.
* * *
Мы лежали и смерти ждали —
Не люблю я равнин с тех пор.
Заслужили свои медали
Те, кто били по нас в упор —
Били с «мессеров», как в мишени.
До сих пор меня мучит сон:
Каруселью заходят звенья
На беспомощный батальон.
От отчаянья мы палили
(Все же легче, чем так лежать)
По кабинам, в кресты на крыльях
Просто в господа бога мать.
Было летнее небо чистое,
В ржи запутались васильки…
И молились мы, атеисты,
Чтоб нагрянули ястребки.
Отрешенным был взгляд комбата,
Он, прищурясь, смотрел вперед.
Может, видел он сорок пятый
Сквозь пожары твои,
Проклятый,
Дорогой
Сорок первый год…
* * *
Тот осколок, ржавый и щербатый,
Мне прислала, как повестку, смерть…
Только б дотащили до санбата!
Не терять сознания, не сметь!
А с носилок свешивались косы —
Для чего их, дура, берегла?..
Вот багровый дождь ударил косо,
Подступила, затопила мгла…
Ничего! Мне только девятнадцать,
Я еще не кончила войну,
Мне еще к победе пробиваться
Сквозь снегов и марли белизну!
* * *
Упал и замер паренек
На стыке фронтовых дорог.
Насыпал молча холм над ним
Однополчанин-побратим.
А мимо шла и шла война,
Опять сровняла холм она…
Но сердцем ты не позабыл
Святых затерянных могил,
Где без нашивок и наград
Твои товарищи лежат.
АЛЕКСАНДР ЖАРОВ
ЗАВЕТНЫЙ КАМЕНЬ
Холодные волны вздымает лавиной
Широкое Черное море,
Последний матрос Севастополь покинул,
Уходит он, с волнами споря…
И грозный соленый бушующий вал
О шлюпку волну за волной разбивал…
В туманной дали
Не видно земли.
Ушли далеко корабли.
Друзья-моряки подобрали героя.
Кипела волна штормовая…
Он камень сжимал посиневшей рукою
И тихо сказал, умирая:
«Когда покидал я родимый утес,
С собою кусочек гранита унес —
Затем, чтоб вдали
От крымской земли
О ней мы забыть не могли.
Кто камень возьмет, тот пускай поклянется,
Что с честью нести его будет,
Что первым в любимую бухту вернется,
И клятвы своей не забудет.
Тот камень заветный и ночью и днем
Матросское сердце сжигает огнем…
Пусть свято хранит
Мой камень-гранит —
Он русскою кровью омыт».
Сквозь бури и штормы прошел этот камень,
И стал он на место достойно…
Знакомая чайка взмахнула крылами,
И сердце забилось спокойно.
Взошел на утес черноморский матрос,
Кто Родине новую славу принес.
И в мирной дали
Идут корабли
Под солнцем родимой земли.
ЕГОР ИСАЕВ
СУД ПАМЯТИ (Из поэмы)
Вы думаете, павшие молчат?
Конечно, да — вы скажете.
Неверно!
Они кричат,
Пока еще стучат
Сердца живых
И осязают нервы.
Они кричат не где-нибудь,
А в нас.
За нас кричат.
Особенно ночами,
Когда стоит бессонница у глаз
И прошлое толпится за плечами.
Они кричат, когда покой,
Когда
Приходят в город ветры полевые,
И со звездою говорит звезда,
И памятники дышат, как живые.
Они кричат
И будят нас, живых,
Невидимыми чуткими руками.
Они хотят, чтоб памятником их
Была Земля
С пятью материками.
Великая!
Она летит во мгле,
Ракетной скоростью
До глобуса уменьшена.
Жилая вся.
И ходит по земле
Босая Память — маленькая женщина.
Она идет,
Переступая рвы,
Не требуя ни визы, ни прописки.
В глазах — то одиночество вдовы,
То глубина печали материнской.
Ее шаги неслышны и легки,
Как ветерки
На травах полусонных.
На голове меняются платки —
Знамена стран, войною потрясенных.
То флаг французский,
То британский флаг,
То польский флаг,
То чешский,
То норвежский…
Но дольше всех
Не гаснет на плечах
Багряный флаг
Страны моей Советской.
Он флаг Победы.
Заревом своим
Он озарил и скорбь,
И радость встречи.
И, может быть, сейчас покрыла им
Моя землячка худенькие плечи.
И вот идет,
Печали не тая,
Моя тревога,
Боль моя и муза.
А может, это гданьская швея?
А может, это прачка из Тулузы?
Она идет,
Покинув свой уют,
Не о себе — о мире беспокоясь.
И памятники честь ей отдают,
И обелиски кланяются в пояс.
От всех фронтов,
От всех концлагерей,
От всех могил
От Волги до Ла-Манша.
И молча путь указывают ей
На Рейн,
На Рейн,
На огоньки реванша.
Они горят — запальные —
Во мгле
Преступного, как подлость,
Равнодушия —
У генералов на штабном столе
И в кабинетах
Королей оружия.
И где-то там, на Рейне,
Где-то там
Начальный выстрел зреет,
Нарастая…
Но Память не заходит к королям.
Она-то знает, женщина простая:
Что королям!
Им слезы не нужны,
Как шлак войны,
Как прочие отходы.
Встает заря с восточной стороны
И обещает добрую погоду.
Уже алеют облаков верхи
И над Москвой,
И над моей деревней.
Поют на Волге третьи петухи.
Вот-вот ударят первые на Рейне.
И ночь уйдет.
Пора бы спать.
Но Хорст
Еще не спит, не выключает плитки.
Еще немного, маленькая горсть —
Остаток пуль.
И голубые слитки
Лежат у ног,
Округлы, как язя,
И тяжелы, как мельничные гири.
Теперь — в постель.
Он пламя погасил.
Который час?
Без четверти четыре.
А ровно в шесть он должен встать.
Жена
К нему в рюкзак положит бутерброды.
Он так устал…
И в этот миг она
Вошла.
— Ты что! — И отшатнулся: — Кто ты
— Не узнаешь!
Я Память о войне. —
И запахнулась красным полушалком.
— Ты русская? Тогда зачем ко мне?
Я не был там.
— Но я и парижанка,
И чешка я…
Побудь в моих ночах,
Моей печалью и тревогой маясь.
Менялись флаги на ее плечах,
Черты лица и голоса менялись.
И лишь слеза — одна на всех.
Со дна
Людского немелеющего горя.
В ней боль одна.
И скорбь одна.
Она
Везде и всюду
Солона, как море.
Одна слеза.
И гнев из-под бровей
Один
В глазах, как исповедь, открытых.
— Я мать тобой убитых сыновей.
Тобой убитых.
И тобой забытых.
Одна слеза.
И блеск седин
Один,
Как блеск свинца
И пепельного снега.
— Ты слышишь,
Как гремит в моей груди
Твоим огнем
Разбуженное эхо?
Ты слышишь, Хорст?!
И грозно, как судья,
Свою,
В мозолях,
Занесла десницу.
— Так пусть войдет бессонница моя
В твои глаза
И опалит ресницы
Моей бедой
И гневом глаз моих.
А днем уснешь —
Она и днем разбудит!
— Но я же рядовой…
А рядовых,
Сама ты знаешь, за войну не судят.
— Нет, судят, Хорст!
И в тот момент,
Не пробивая тюля,
Из прошлых лет,
Забытых лет
В окно
влетела
пуля:
— Твоя! —
Как миг,
Как черный штрих,
Как пепельная молния. —
Я без тебя,
Без глаз твоих
Нецелеустремленная.
Еще одна!
Еще!
Потом…
Построчно — пуля к пуле —
Разнокалиберным дождем
На шкаф!
На стол!
На стулья!
— Твои! Твои!
Не бойся пас.
Тобой мы
были
вылиты
И возвращаемся сейчас
К тебе —
К началу вылета.
— К тебе!
— К тебе!
— Из тьмы!
— Из тьмы! —
То мелкие, то крупные.
— Ты человек!
— А мы!
— А мы!
— А мы,
как пули,
глупые.
И мы не сами
По себе
Срывались, как магнитные.
Ты человек!
Они к тебе
Идут —
Тобой убитые.
— К тебе!
Из мглы пороховой.
— К тебе!
С земного ложа.
— Нет, врете вы!
Но крик его
Ушел назад, в него же.
Обжег его.
По телу дрожь
И пот,
И пот, как в бане.
Открыл глаза:
Обычный дождь
По стеклам барабанил.
Лицо?! — жены.
Рука?! — жены
На лихорадке пульса.
Хорст повернулся со спины
И тихо улыбнулся
Жене
За ласковость руки,
За этот локон милый,
За эту явь.
И лишь зрачки
Кричат о том, что было
Во сне
И там — в огне, в дыму,
В крови —
И там осталось.
И не придет.
А наяву
Одно тревожит — старость.
А наяву, как по часам,
Что надо,
То исполнит.
Он не такой, чтоб верить снам.
Он не такой, чтоб помнить.
Он слишком занят.
Потому
Ему неважно спится.
Он то открыл, что никому
Другому
Не приснится:
Свинец!
Не где-то глубоко,
А под ногами — крупный!
Его высеивать легко
И собирать, как клубни,
Легко.
Он всю его семью
Почти все лето кормит.
А дальше что?
Во что вольют
И как его оформят —
Неважно было.
Наплевать!
Не в том его забота.
Он не такой, чтоб рассуждать.
Работа есть работа.
За рейсом — рейс.
И график прост
И до предела точен.
И лишь одним сегодня Хорст
Серьезно озабочен.
Дожди… Дожди…
Идут дожди,
Как будто небо плачет.
Сезон дождей.
А впереди —
Зима.
А это значит:
Снега закроют полигон,
И все расчеты — к черту.
Для полевых работ
Сезон,
Как говорится, мертвый.
Сиди и жди
И лезь в долги
До посевной. Во-первых.
А во-вторых…
И вдруг — шаги!
По мостовой,
по нервам.
Шаги!
Шаги!
Знакомо так,
Размеренно и грубо.
За шагом шаг!
За шагом шаг!
Как будто
камни
рубят.
Заплакал сын.
О чем?
О ком?
И побледнела Лотта
И Хорст вскочил.
Одним рывком —
К окну!
А там пехота…
За рядом ряд, как до войны,
Живые — не убитые,
Идут,
Затянуты в ремни,
По брови
в каски
влитые.
За строем строй.
За строем строй.
Не призраки, а роботы.
Как он когда-то, молодой,
Без памяти,
без опыта.
За взводом взвод.
За взводом взвод.
Все в том же
прусском
стиле.
Постой,
Который это год?
Шестидесятый?
Или…
Начальный тот,
тридцать восьмой,
Давным-давно забытый?
По мостовой!
По мостовой!
Как по лицу — копыта.
В одно сукно,
В один пошив
Подогнанные люди…
А может быть, и Гитлер жив?
И то, что было, будет?
И годы те?
И раны то?
И кровь?
И крематории?
Шаги! Шаги!
По памяти,
По мировой истории.
Безногий Курт на мостовой,
На стрежне их
Движения,
Сидит,
Униженный войной,
Как вопль опровержения.
Шаги!
Шаги!
По костылям.
Прикажут — по могилам!
Я тоже, Хорст, не верю снам,
Но помню все, что было…
ВЛАДИМИР КАРПЕКО
НА ПЕРЕПРАВЕ
Мы отходили… Дым пожаров
стоял, как черная стена.
Над ледяной осенней Нарой
ругался хрипло старшина.
Он направлял угрюмо к броду
всех уцелевших от огня…
Солдаты пробовали воду,
погоду чертову кляня.
А бил фашист без передышки,
к снаряду рядом клал снаряд!
Кромешный ад… Не тот, из книжки,
что перед этим дантов ад?!
Но адом ад, а там, за речкой,
уж свой не сменишь гардероб —
не баба ждет на теплой печке,
а тот же стылый ждет окоп.
И потому обмундировку
несли, раздевшись донага,
ремнями пристегнув к винтовке,
приклад — вперед, штык — на врага.
Одной рукой держа вещички,
сигали вниз из-под куста,
другой, как в бане, но привычке
прикрыв причинные места.
И старшина сказал со вздохом:
— Ну, энти фрица будут бить,
коли в таком переполохе
не забывают стыд прикрыть!
…Уже в Берлине, в сорок пятом,
когда кончали мы войну,
я вспомнил Нару, брод треклятый
и оптимиста старшину.
АЛЕКСЕЙ МАРКОВ
РАССТРЕЛ
Привели сынишку коммуниста,
Встал он рядом с матерью у рва…
А стрижи резвились в небе чистом,
И росла зеленая трава.
Дал команду офицер немецкий,
Автоматы глянули в упор.
Вот взметнутся огненные всплески —
И окончен будет разговор.
Но иначе думает курносый,
И улыбка на его лице:
Не докурит старший папиросы,
Все не так получится в конце.
Из-за леса вылетит тачанка,
И враги рванутся наутек,
Пулеметом прострочит их Анка…
Слышишь? Конский топот недалек!
Или красных партизан засада
Пленников избавит все равно,
Или Павка налетит с отрядом…
Словом, так, как видел он в кино.
И упал мальчишка навзничь с верой,
С ожиданьем радостным в глазах,
Что покончат с этим офицером
Красные, примчавшись на рысях.
ЛЕОНИД МАРТЫНОВ
НАРОД-ПОБЕДИТЕЛЬ
Возвращались солдаты с войны.
По железным дорогам страны
День и ночь поезда их везли.
Гимнастерки их были в пыли
И от пота еще солоны
В эти дни бесконечной весны.
Возвращались солдаты с войны.
И прошли по Москве, точно сны, —
Были жарки они и хмельны,
Были парки цветами полны.
В зоопарке трубили слоны, —
Возвращались солдаты с войны!
Возвращались домой старики
И совсем молодые отцы —
Москвичи, ленинградцы, донцы…
Возвращались сибиряки!
Возвращались сибиряки —
И охотники, и рыбаки,
И водители сложных машин,
И властители мирных долин, —
Возвращался народ-исполин…
Возвращался?
Нет!
Шел он вперед,
Шел вперед
Победитель-народ!
НИКОЛАЙ МАРТЫНОВ
ПОСЛЕДНИЙ ПАТРОН
Догорает город Неволь.
Все как будто бы вчера…
В задымленном сизом небе —
Хищно кружат «мессера».
Серый пепел тучей,
тучей.
Измотавшись,
Как в бреду,
Ящик с цинками навьючив,
Я иду,
ИДУ,
иду.
Шаг за шагом.
Снег, как тесто.
Злобно непогодь кляня,
Я иду —
За дымным лесом
Бьются наши — ждут меня.
Не могу глядеть спокойно, —
Хоть два пуда на спине, —
Бросит кто-нибудь обойму —
Я кричу:
— Давайте мне!
Пот ручьями из-под шапки,
Прожигает черный снег.
— Брось патрон-то…
— Братцы, жалко,
Что при мне,
То все при мне…
Не до шуток в обороне:
Враг насел со всех сторон…
…Юркнул искоркой
в патронник
Тот, неброшенный, патрон,
Тот — последний,
Самый, самый,
Что нести превыше сил,
Что, вдавившись,
Кожу саднил,
Что к земле меня клонил.
И огня в упор изведав,
Враг отполз,
Скуля от ран…
Брось патрон я —
до Победы
Не хватило б девять грамм.