Азбука русской поэзии

Юлия Фролова

Азбука русской поэзии

Литературная викторина

 

 

Кто верит в Бога, тот не один;

кто любит хоть одного поэта,

действительно любит, — и тот не один.

С. Соловейчик.

 

Долго ли нам считать поэзию за излишнюю стихию в политическом обществе и внутреннюю сущность жизни взвешивать на деньги, доказывая, что она ничего не весит, и потом простосердечно удивляться бедствиям общества и бедствиям человека?

В. Одоевский.

 

 

Дорогие друзья!

   Следуя по пути познания мира, сколько Азбук повстречали мы на своем пути! От веселой скороговорки: «Аист жил у нас на крыше, а в подполье жили мыши — Бегемот разинул рот, булки просит Бегемот!» — до задумчиво-глубокомысленного «А. Антон козу ведет. Б. Больная Юлия». (Хронологически вторая из упомянутых Азбук предшествует первой, но Читатель обычно встречает Антона с его козой (если вообще встречает) позже, чем Аиста и Бегемота)

   Давайте составим еще одну азбуку — поэтическую, при этом предпочтение отдадим русской поэзии. В предлагаемой игре нужно назвать поэта, о котором идет речь, и хорошо бы все цитируемые и упоминаемые поэтические произведения. Итак, первая буква, как вы догадываетесь, — «А», и первый вопрос такой: что за Азбуки были здесь упомянуты, как они называются и кто их авторы?

 

 

 

1. Покровитель искусства, поэзии и музыки, по преданию, получивший лиру от её создателя, бога Гермеса. Поэтический символ, помните у А. Пушкина: «Пока не требует поэта…»?

Кто из русских поэтов — их двое — носил это имя? Стихи одного из них мы знаем с самого детства:

 

Кроет уж лист золотой

Влажную землю в лесу.

Смело топчу я ногой

Вешнюю леса красу.

Или:

Мой сад с каждым днем увядает,

Помят, он, поломан и пуст…

 

А стихи другого пелись и поются; он и сам, говорят, исполнял их под гитару. Первый бард?

 

О говори хоть ты со мной,

Подруга семиструнная!

2. Две поэтессы, фамилии которых (в одном случае псевдоним) начинаются одинаково. Одна из них, как пишут о ней сейчас, соеди­нила в своем художественном мире две эпохи культуры: классичес­кую, эпоху от Пушкина до Блока, и ту, которая совпала с самыми драматическими периодами жизни страны и жизни поэтессы. В этой второй жизни официальное советское литературоведение не жалова­ло прекрасного поэта, подвергало унизительной критике и замалчи­вало ее творчество. Её первый стихотворный сборник в 1912 г. был хорошо встречен известными русскими поэтами, а в 1917-м она на­писала, как бы предвидя несправедливые гонения и годы вынужден­ного молчания:

 

Теперь никто не станет слушать песен.

Предсказанные наступили дни.

Моя последняя, мир больше не чудесен,

Не разрывай мне сердца, не звени.

Еще недавно ласточкой свободной

Свершала ты свой утренний полет,

А ныне станешь нищенкой голодной.

Не достучишься у чужих ворот.

 

Цикл се стихов, ставший потом поэмой, посвященный жертвам массовых репрессий, ждал опубликования больше сорока лет!

 

Нет, это не я, это кто-то другой страдает.

Я бы так не могла, а то, что случилось.

Пусть черные сукна покроют,

И пусть унесут фонари…

Ночь.

 

Вторая поэтесса родилась почти на полвека позже. Она посвятила старшей одно из своих стихотворений, вот отрывки из него:

 

Улыбкой юности и славы

Чуть припугнув, но не отторгнув,

От лени или для забавы

Так села, как велел фотограф.

/…/

Сложила на коленях руки.

Глядит из кружевного нимба,

И тень ее грядущей муки

Защелкнута ловушкой снимка.

/…/

Что ей самой в ее портрете?

Пожмет плечами: как угодно!

И выведет: Оспедалетти,

Апрель двенадцатого года.

Как на земле свежо и рано!

Грядущий день, дай ей отсрочку!

Пускай она допишет:…

……и капнет точку.

Здесь имя поэтессы вместо многоточия.

 

 

   Буква, знаменательная в русской поэзии: от Батюшкова до Бродс­кого столько славных имен! Сколько сможете назвать вы? А пока — вот один из них. Уже высоко оцененный в России, он эмигрировал в 1920 году и так и не вернулся на родину, но оставался до глубины души русским писателем и поэтом. Какой любовью к русской природе и вообще к Родине проникнуты эли строки:

 

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет — Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все, вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав.

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

 

А вот это написано в год эмиграции, в Бретани:

 

Темнеют, свищут сумерки в пустыне.

Поля и океан…

Кто утолит в пустыне, на чужбине

Боль крестных ран?

Гляжу вперед на черное распятье

Среди дорог —

И простирает скорбные объятья

Почивший Бог.

 

 

Помните хрестоматийное, еще из начальной школы:

 

Здравствуй, в белом сарафане

Из серебряной парчи!

На тебе горят алмазы,     

Словно яркие лучи.     

Здравствуй, матушка-зима!

Здравствуй, русская молодка

Раскрасавица-душа.

Белоснежная лебедка.

 

 

Эти строки — отрывок из большого стихотворения, написанного в Германии, — о русском народном празднике. Там еще и такие стро­ки:

 

…Звонко щелкают орехи

На веселие зубкам.

Пряник, мой однофамилец,

Так же тут не позабыт,

А наш пенник, наш кормилец.

Сердце любо веселит.

 

Вот вам и фамилия автора!

 

 

   Не одно поэтическое имя есть и на эту букву, но вспомним одного из старших современников Александра Пушкина, обогатившего рус­скую литературу переводом «Илиады». Кстати, имя автора этой поэмы начинается с той же буквы, и с неё же начинается название стихотворного размера, которым написаны и подлинник, и перевод. А. С. Пуш­кин отозвался на это событие литературной жизни двумя двустишия­ми (и они написаны тем же размером!). Одно из них полно благогове­ния перед трудом переводчика, а он потратил на это свыше двадцати лет, другое же — озорная шутка в адрес старшего собрата по перу. Впрочем, при жизни поэта оно не публиковалось. Вспомните их.

   В Государственной Третьяковской галерее есть картина художни­ка XVIII века А. Лосенко на один из сюжетов «Илиады». Современ­ники называли се «Гекторово прощание» — это сцена прощания Гек­тора с супругой, Андромахой, но центральной фигурой картины яв­ляется сам Гектор, и главная идея картины — служение долгу патри­ота. А вот как описана эта сцена в «Илиаде»:

 

Тихо отец улыбался, безмолвно взирая на сына.

Подле него Андромаха, лиющая слезы,

Руку пожала ему и такие слова говорила:

«Муж удивительный, губит тебя твоя храбрость! Ни сына

Ты не жалеешь, младенца, ни бедной матери; скоро

Буду вдовой я, несчастная! скоро тебя агривяне,

Вместе напавши, убьют, а тобою покинутой, Гектор,

Лучше мне в землю сойти, никакой мне не будет отрады.

/…/

Ей отвечал знаменитый, шеломом увенчанный Гектор:

«Всё и меня-то, супруга, не меньше тревожит, но страшный

Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой,

Если как робкий останусь я здесь, удаляясь от боя.

Сердце мне то запретит: научился быть я бесстрашным,

Храбро всегда, меж троянами первыми, биться на битвах.

Славы доброй отцу и себе добывая!»

Из предисловия переводчика:

   «Чистейшими удовольствиями в жизни обязан я (автору), и, забы­вая труды, которые налагала на меня любовь к нему, я почту себя счастливейшим, если хотя искра огня небесного, в его вечных творениях горящего, и мои труды одушевила».

 

 

1. И опять не одно известное имя. Начать хотя бы с того, кто совсем еще юного Александра Пушкина признал, как поэта-собрата. А вот другое имя тех же времен. Поэт и воин, он с волнением обра­щался водном из стихотворений к бывшим соратникам, героям вой­ны 1812 года, к героям Бородина:

 

О, ринь меня на бой, ты, опытный в боях.

Ты, голосом своим рождающий в полках

Погибели врагов предчувственные клики!

Вождь Гомерический, Багратион великий!

Простри мне длань свою, Раевский, мой Герой!

Ермолов! Я лечу — веди меня, я твой.

/…/

Но где вы? Слушаю… Нет отзыва! С полей

Умчался брани дым, не слышен стук мечей,

И я, потомок ваш, склонясь главой у плуга,

Завидую костям соратника иль друга.

 

Один из романсов этого поэта поют до сих пор. Какой?

 

2. И еще одна загадка на ту же букву.

   Стоит сказать слово «басня», и сразу вспоминается имя И. А. Крылова. Сколько выражений из его басен стали пословицами! А из чьей бас­ни выражение «Мы пахали!»? Оно тоже давно вошло в обиход.

 

Бык с плугом на покой тащился по трудах,

А Муха у него сидела на рогах.

И Муху же они дорогой повстречали.

«Откуда ты, сестра?» — от этой был вопрос.

А та, поднявши нос,

В ответ ей говорит: «Откуда? Мы пахали!»

От басни завсегда

Нечаянно дойдешь до были.

Случалось ли вам слышать, господа:

«Мы сбили! Мы решили!»?

 

 

1. Бывает, что талант расцветает рано, а потом…

   Вот русский писатель, родом из Сибири. Учился в Петербурге на философско-юридическом факультете университета; в 19 лет, еще студентом, написал произведение, прославившее его. Окончив уче­ние, он остался в Петербурге, желая заняться литературой, но успеха не имел. Через два года он уехал учительствовать на родину, в То­больскую губернию, продолжал литературные труды, но постепенно оставил их…

   Вот что написал автор о себе когда-то: «На [сказке моей] воочию сбывается русская пословица: не родись ни умен, ни пригож, а ро­дись счастлив. Вся моя заслуга тут, что мне удалось попасть в народ­ную жилу».

А его сказка живет до сих пор:

За горами, за лесами.

За широкими морями,

Против неба — на земле

Жил старик в одном селе…

2. Многие поэты старались как бы представить себя во времени, встать в ряд с другими, посмотреть — а кто вокруг? (Помните «Юби­лейное» Владимира Маяковского?)

Вот и загаданный нами поэт пишет:

 

О Русь, взмахни крылами.

Поставь иную крепь!

С иными именами

Встает иная степь.

 

По голубой долине,

Меж телок и коров,

Идет в златой ряднине

Твой Алексей Кольцов.

 

В руках — краюха хлеба,

Уста — вишневый сок.

И вызвездило небо

Пастушеский рожок.

 

За ним, с снегов и ветра,

Из монастырских врат

Идет, одетый светом.

Его середний брат.

 

От Вытегры до Шуи

Он избродил весь край

И выбрал кличку — Клюев,

Смиренный Миколай.

/…/

А там, за взгорьем смолым,

Иду, тропу тая,

Кудрявый и веселый,

Такой разбойный я.

/…/

Сшибаю камнем месяц

И на немую дрожь

Бросаю, в небо свесясь.

Из голенища нож…

 

Этот «разбойник» был замечательным лириком. Так и просится на музыку:

 

Гори, звезда моя, не падай,

Роняй холодные лучи.

Ведь за кладбищенской оградой

Живое сердце не стучит.

 

Ты светишь августом и рожью

И наполняешь тишь полей

Такой рыдалистою дрожью

Неотлетевших журавлей.

 

И, голову вздымая выше,

Не то за рощей — за холмом

Я снова чью-то песню слышу

Про отчий край и отчий дом.

 

И золотеющая осень,

В березах убавляя сок.

За всех, кого любил и бросил,

Листвою плачет на песок…

 

 

   Журавли — не редкий для русской поэзии, русской песни образ. Вот и еще одно стихотворение, давно уже ставшее песней, и где только её не поют, в каких «переизданиях»! — от столичной эстрады до си­бирских экспедиций.

 

… Вот уж близко летят и, все громче рыдая.

Словно скорбную весть мне они принесли…

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?

 

Автор этой печальной песни участвовал в одном из самых извес­тных литературных розыгрышей — каком? Назовите и его партне­ров.

 

 

Не пора ль нам, братия, начать

О походе Игоревом слово,

Чтоб старинной речью рассказать

Про деянья князя удалого ?

А воспеть нам, братия, его —

В похвалу трудам его и ранам —

По былинам времени сего…

 

   Это поэтическое переложение памятника древнерусской литера­туры принадлежит поэту первой половины двадцатого века, из того поколений писателей, чья творческая жизнь началась уже после революции. Первая книга его стихов «Столбцы» имела шумный успех, но затем на поэта обрушилась клеветническая критика, новый сбор­ник стихов не увидел света. Ярлыки «формализма», «чуждой идеоло­гии», а в 1938—1944 годах и прямые репрессии — всего хватило… Однако поэт продолжал работать, всегда очень взыскательно отно­сясь к результатам своего труда.

   Ему принадлежат переводы в обработке для юношества «Витязя в тигровой шкуре» Ш. Руставели, романов «Гаргантюа и Пантагрюэль» Ф. Рабле и «Тиль Уленшпигель» Ш. де Костсра, стихи и поэмы. К. И. Чуковский писал ему: «Пишу вам с той почтительной робостью, с какой писал бы Тютчеву или Державину. Для меня нет никакого со­мнения, что автор стихов «Журавли», «Лебеди», «Уступи мне, скворец, уголок…» [перечислен еще ряд произведений] — подлинно великий поэт, творчеством которого рано или поздно советской культуре, мо­жет быть, даже против воли, придется гордиться».

   Сейчас нередко можно услышать песни на стихи этого поэта, например, «Я увидел во сне можжевеловый куст» в исполнении бардов или в кино: «В этой роще березовой», «Облетают последние маки» и др.

   Вспомните имя автора, назовите кинофильмы.

 

 

   Под этой буквой загадана поэтесса, писательница и переводчица XX века. Все время блокады Ленинграда в Великую Отечественную войну она пробыла в осажденном городе, написав об этом книгу очер­ков и одну из поэм.

   У нее много и просто разных хороших стихотворений, и коль ско­ро у нас специальная «книжная» и «библиотечная» газета, напомним ее стихи о книге и библиотеке:

 

Это я о вас, ребята.

Тех, что говорят:

«Дай-ка почитать что-либо», —

И берут из рук завбиба

Небольшой формат.

 

И, держа заглавьем к сердцу

Малые тома,

Замечательным закатом

Вы расходитесь, ребята,

По своим домам.

 

Тихий вечер, скоро восемь.

Друг, придя домой,

Ты раскроешь наудачу

Книгу, ставшую горячей

Под твоей рукой. /…/

 

Наполняется полночный

Город тишиной.

Ты же все читаешь, друже;

Ночь просторна, и к тому же

Завтра выходной… /…/

 

Ты кладешь заглавьем к сердцу

Книжечку на грудь.

В каждое вникаешь слово,

И читателя такого стыдно обмануть.

 

Это, говорю себе я.

Нам страшней всего.

Книга, говорю себе я.

Не должна быть холоднее

Сердца твоего.

 

Чтоб не сердце грело книгу,

А она его.

 

Горька судьба поэтов всех племен;

Тяжеле всех судьба казнит Россию…

 

   Это написал поэт, современник и лицейский друг Александра Пушкина. Выходцу из небогатых немецких дворян влиятельные родственники помогли поступить в Лицей; окончил он его одним из первых по успехам, и товарищи называли его «живым лексиконом»: так много он читал и знал. Однако русское стихосложение не сразу далось ему, и его стихотворные лицейские опыты были предметом насмешек товарищей.

   Он был принят Рылеевым в Северное общество, и уже через две недели после этого роковое 14 декабря 1825 года сломало всю его судьбу: он был причислен к наиболее активным мятежникам…

   И в крепости, и в ссылке он не оставлял литературных занятий, и стихи последних лет его жизни — лучшие из всех.

 

…А я один средь чуждых мне людей

Стою в ночи, беспомощный и хилый,

Над страшной всех надежд моих могилой,

Над мрачным гробом всех моих друзей.

/…/

Но уж и Пушкина меж вами нет.

/…/

Он воспарил к заоблачным друзьям —

Он ныне с нашим Дельвигом пирует,

Он ныне с Грибоедовым моим.

По них, по них душа моя тоскует;

Я жадно руки простираю к ним!..

 

 

1. На эту букву, конечно, всякий назовет одного из выдающихся русских поэтов, который погиб совсем молодым, но оставил в русской поэзии след необычайный. Вспомните, откуда эти строки, так перекликающиеся — к сожалению! — с событиями наших дней:

… Нам был обещан бой жестокий.

Из гор Ичкерии далекой

Уже в Чечню на братний зов

Толпы стекались удальцов.

…..И пошла резня.

И два часа в струях потока

Бой длился. Резались жестоко.

Как звери, молча, с грудью грудь…

/…/

…Затихло все; тела

Стащили в кучу; кровь текла

Струею дымной по каменьям.

Ее тяжелым испареньем

Был полон воздух…

/…/

И с грустью тайной и сердечной

Я думал: «Жалкий человек,

Чего он хочет!.. небо ясно,

Под небом места много всем.

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он — зачем?»

А знаете, как оценил творчество этого поэта другой наш современник, Игорь Шкляревский?

 

Земные взоры Пушкина и Блока

Устремлены с надеждой в небеса.

А. черные глаза

С небес на землю смотрят одиноко.

 

3. Л — лира, символ поэзии. Лира — древнегреческий струнный музыкальный инструмент. Что означает lyrikos по-гречески? Кто та­кой лирик?

 

 

   Знакомо ли вам, читатель, латинское изречение «Роetae nascuntur — «поэтами рождаются»? Оно означает, что поэтом нельзя стать, про­сто научившись «отличать ямб от хорея», нужно родиться с особым чувством языка: «Никакие технические упражнения в искусстве версификации ((лат.) — стихосложение) не могут научить поэтическому мастерству — точно так же, как нельзя научиться плавать на суше». Кому принадлежат эти строки, мы выясним позже.

   Вот два поэта — настоящих! — советского периода русской литера­туры. Их фамилии начинаются одинаково, и они почти ровесники, однако они совсем не похожи друг на друга, и обоих чаще всего представляют себе односторонне. А ведь настоящий поэт многогра­нен до неожиданности.

   Один из них погиб в 37 лет, но 20 лет литературной деятельности сделали его признанным «выразителем эпохи». Сейчас пишут, что его творчество после 1917 года было сотворением мифа о социалистическом миропорядке. Может быть, осознание того, что это миф, и привело его к гибели? Или то была личная драма? Кто знает?!

   Он был реформатором поэтического языка, оказал большое влия­ние на всю поэзию XX века, и не только в России. А какую оценку дал он сам своей работе?

   «Всю свою жизнь я работал не над тем, чтобы красивые вещицы делать и ласкать человеческое ухо, а как-то у меня все устраивалось так, что я неприятности всем доставлял. И двадцать лет моей литера­турной работы — это, главным образом, выражаясь просто, такой литературный мордобой, не в буквальном смысле, а в самом хоро­шем! — то есть каждую минуту приходилось отстаивать те или иные революционные литературные позиции…»

   С этих позиций обращался он к поэтам: «Товарищи, дайте новое искусство!»

 

— Бросьте!

Забудьте,

плюньте

и на рифмы,

и на арии,

и на розовый куст,

и на прочие мерехлюндии

из арсенала искусств.

Кому это интересно,

что — «Ах, вот бедненький!

Как он любил…»

 

Но и он — любил… И как писал об этом!

 

* * *

… Скупой спускается пушкинский

рыцарь

подвалом своим любоваться

и рыться.

Так я

к тебе возвращаюсь, любимая.

Мое это сердце,

любуюсь моим я.

 

* * *

…а мне

ни один не радостен звон,

кроме звона твоего любимого

имени.

 

* * *

Слов моих сухие листья ли

заставят остановиться,

жадно дыша?

Дай хоть

последней нежностью выстелить

твой уходящий шаг.

 

Реформы в поэзии? Отказ от старой классики («Любят ямбы редактора лающиеся»…)? Да, вот так:

 

… Берутся классики,

свертываются в трубку

и пропускаются через мясорубку.

/…/

Теперь просто:

верти ручку

да следи, чтоб рифмы не сбились

в кучку!

(Чтоб «кровь» к «любовь»,

«тень» ко «дню»,

чтоб шли аккуратненько одна

через одну.)

Были и такие утверждения:

 

Чье сердце

октябрьскими бурями вымыто,

тому ни закат,

ни моря рёволицые,

тому ничего,

ни красот,

ни климатов,

не надо — кроме тебя.

Революция!

 

А вот это написано незадолго до смерти, и это такие «красоты» и — классический ямб:

 

Ты посмотри, какая в мире тишь.

Ночь обложила небо звездной данью.

В такие вот часы встаешь и говоришь

векам, истории и мирозданию.

(Эго осталось в записных книжках. Сохраняется авторское написание и разбивка строк)

 

   Как все это сочеталось в одном человеке? Должно быть, и правда: «Лирика есть не жанр, как у нас наивно привыкли думать, а натура художника». Это сказал поэт, встреча с которым у нас еще впереди.

   А пока вернемся к тому поэту, слова которого о мастерстве процитированы вначале. Он был поэтом именно классическим, блестящим мастером слова и знатоком «старых» поэтических форм, при этом герои его произведений вполне «выражали эпоху» — были геро­ями своего времени. Очень много он писал для детей, и не одно поколение выросло на его «Азбуках», сказках, пьесах. И многие чи­татели, подрастая, расстаются с ним, как и сказки перестают читать: дескать, повзрослели… А каким лириком он был! Сам поэт вспомина­ет, что с 12—13 лет и до конца любил до слез лермонтовское «Выхожу один я на дорогу»: «Эти стихи научили меня в юности любить лири­ческую поэзию». Он говорил, что строки эти просты и естественны, как дыхание, и так же просто писал и сам:

 

Бремя любви тяжело, если даже несут его двое.

Нашу с тобою любовь нынче несу я один.

Долю мою и твою берегу я ревниво и свято,

Но для кого и зачем, сам я сказать не могу.

   И вот последний вопрос: эго четверостишие включено поэтом в цикл эпиграмм. Почему? Разве эпиграмма — не сатира, насмешка прежде всего?

 

 

   Поэт другой эпохи, которого тоже преподносят в школьной программе, обращая внимание прежде всего на его социально значимые стихи, не всегда удачные в художественном отношении. Удивляться ли тому, что мало кто любит его стихи, если знает их только в пре­делах «от сих до сих»? Он сам сказал о себе когда-то:

 

Нет в тебе поэзии свободной.

Мой суровый неуклюжий стих.

 

   Однако многие его стихи так поэтичны, музыкальны, что около шестидесяти из них положены на музыку, а некоторые уже давно стали народными песнями. А секрет здесь, наверное, в том, что:

 

…речь его была сурова

И не блистала красотой,

Но обладал он даром слова,

Доступного душе живой.

 

   Так говорит поэт об одном из своих героев, но слова эти можно отнести и к самому поэту. Словами этого же героя говорил он о России:

 

… Во многом нас

Опередили иноземцы.

Но мы догоним в добрый час!

Лишь Бог помог бы русской груди

Вздохнуть пошире, повольней, —

Покажет Русь, что в ней есть люди,

Что есть грядущее у ней.

Она не знает середины —

Черна, куда ни погляди!

Но не проел до сердцевины

Ее порок. В ее груди

Бежит поток, живой и чистый,

Еще немых народных сил:

Так под корой Сибири льдистой

Золотоносных много жил.

 

 

   Поэт-декабрист, чье имя связано с именами А. Пушкина и М. Лермонтова.

   Лермонтов посвятил его памяти стихотворение, в котором гово­рит о нем:

 

Он был рожден для них, для тех надежд,

Поэзии и счастья… Но безумный —

Из детских рано вырвался одежд.

И сердце бросил в море жизни шумной.

И свет не пощадил — и Бог не спас!  

(В 1825 году ему было всего 23 года, а в 37 лет его уже не стало)

Но до конца среди волнений трудных

В толпе людской и средь пустынь безлюдных

В нем тихий пламень чувства не угас:

Он сохранил и блеск лазурных глаз,

И звонкий детский смех, и речь живую,

И веру гордую в людей, и жизнь иную.

Но он погиб далеко от друзей…

Мир сердцу твоему, мой милый Саша!

 

А вот отрывок из стихотворения «загаданного» поэта:

 

Спите, равнины угрюмые,

Вы забыли, как поют.

Пробудитесь! Песни вольные

Оглашают вас.

Славим нашу Русь, в неволе поем

Вольность святую.

Весело ляжем живые

В могилу за Святую Русь!

 

   Подсказка: ему принадлежит стихотворный отклик на пушкинс­кое «Послание в Сибирь».

 

 

   Кто первый вспомнился вам? Конечно, тот, кто не раз уже упо­минался в нашей Азбуке. Он — целая эпоха в русской литературе. Вспомним, как оценивали его гений другие поэты. Вот, например:

 

Есть имена, как солнце! Имена

Как музыка! Как яблоня в расцвете!

Я говорю о П…….., поэте.

Действительном в любые времена.

 

   Пожалуй, несколько вычурно, а вот «действительный в любые времена» — это выразительно.

   А сам поэт говорит о себе гораздо проще:

 

Меня зовут аристократом:

Смотри, пожалуй, вздор какой!

Не офицер я, не асессор.

Я по кресту не дворянин,

Не академик, не профессор,

Я просто русский мещанин.

/…/

Под гербовой моей печатью

Я кипу грамот схоронил

И не якшаюсь с новой знатью,

И крови спесь угомонил.

Я грамотей и стихотворец…

Из какого это стихотворения?

 

 

   Один из упомянутых в нашей Азбуке поэтов написал всем извес­тное:

 

Поэтом можешь ты не быть,

Но гражданином быть обязан.

 

   А кто до него поставил рядом эти слова — Поэт и Гражданин, как бы противопоставив их?

 

Прими ж плоды трудов моих,

Плоды беспечного досуга.

Я знаю, друг, ты примешь их

Со всей заботливостью друга.

 

Как Аполлонов строгий сын,

Ты не увидишь в них искусства;

Зато найдешь другие чувства:

Я не Поэт, а Гражданин.

 

 

 

   Какой поэтический псевдоним скрыт в следующих строчках?

 

Я — северянин, и фиорды

Норвежские — моя мечта,

Где мудро, просто, но и гордо

Живет Царица Красота.

 

   А как звучит настоящее имя поэта?

   Весьма вычурно называл он свои стихи: «поэза», «квинтина», «газелла». А вот стал писать о Родине, и родилась такая простая «Запевка»:

 

О России петь — что стремиться в храм,

По лесным горам, полевым коврам.

О России петь — что весну встречать,

Что невесту ждать, что утешить мать.

О России петь — что тоску забыть.

Что Любовь любить, что бессмертным быть.

 

 

   Польский писатель Ян Парандовский в «Алхимии слова» — книге о литературе, о писательском труде — пишет:

   «Любая профессия, ремесло найдет в литературе своих представителей… Нет никакого смысла подразделять профессии, которые мо­жет подсунуть писателю судьба, на хорошие и плохие…» Вот перед нами дипломат, позже председатель Комитета цензуры иностранной — и он же тонкий поэт-лирик, творчество которого Н. Некрасов назвал одним из немногих блестящих явлений русской литературы. Стихами его восторгался Пушкин, а Тургенев писал о нем, узнав о его кончи­не: «Милый, умный, как день умный…» Этот поэт пережил Алексан­дра Пушкина на без малого 40 лет и отозвался на его смерть строка­ми:

 

Ты был богов орган живой,

Но с кровью в жилах… знойной кровью.

И сею кровью благородной

Ты жажду чести утолил —

И осененный опочил

Хоругвью горести народной.

Вражду твою пусть Тот рассудит,

Кто слышит пролитую кровь.

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет.

 

 

   Поэт родился в 1903 году, значит, к 1919-1920 годам он было достаточно взрослым для того, чтобы пойти воевать (Дальневосточ­ный фронт). О таких же парнишках напишет он позже:

 

Мальчишку шлепнули в Иркутске,

Ему семнадцать лет всего.

Как жемчуга на чистом блюдце

Блестели зубы

У него.

Над ним неделю измывался

Японский офицер в тюрьме…

 

   Потом он — репортер областной газеты, студент Московского института журналистики, пишет стихи, а к 1941 году он еще достаточно молод, чтобы снова уйти на фронт. А «после войны» у него не было: он погиб в 1944-м… И его творчество делится на «до войны» и «военное».

До войны им была в числе прочего написана поэма еще об одном пареньке:

И дед, и отец работали.

А чем он хуже других?

И маленький рыжий Мотэле

Работал за двоих.

 

Чего хотел, не дали

(Но мечты его с ним!)

Думал учиться в хедере,

А сделали —

Портным.

 

«Так что же?

Прикажете плакать?

Нет так нет!»

И он ставил десять заплаток

На один жилет.

 

   А в военные годы — кроме военных корреспонденций — пишет, конечно, стихи о патриотизме и ненависти к врагу, о подвигах солдат и о тех, кто ждет их дома, и все это в высшей степени лирично, потому что сказал же он: «Лирика — это не жанр»… Помните? Мы это уже цитировали.

 

 

   Прекрасный поэт-лирик, поэт-пейзажист, особо ценивший «зор­кость в отношении к красоте». Его творческие принципы сродни взгля­дам художников-импрессионистов: «Для художника впечатление, вызвавшее произведение, важнее самой вещи, вызвавшей это впечатление». Игорь Северянин назвал его стих «росистым, перламутро­вым».

Вы только вчитайтесь:

 

Прозвучало над ясной рекою.

Прозвенело в померкшем лугу,

Прокатилось над рощей немою,

Засветилось на том берегу.

Или вот это:

Как мошки зарею.

Крылатые звуки толпятся;

С любимой мечтою

Не хочется сердцу расстаться.

 

Но цвет вдохновенья

Печален средь будничных терний;

Былое стремленье

Далеко, как отблеск вечерний.

 

Но память былого

Все крадется в сердце тревожно…

О, если б без слова

Сказаться душой было можно!

   Обратите внимание, какие слова поставлены рядом: звуки — тол­пятся, цвет — печален, память — крадется, сказаться — без слова… По выражению Льва Толстого, в его стихах — «непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов».

 

 

   Помните «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло в неподражаемом переводе И. Бунина?

 

Вы, в чьем юном, чистом сердце

Сохранилась вера в Бога,

В искру Божью в человеке;

Вы, кто помните, что вечно

Человеческое сердце

Знало горести, сомненья

И порывы к светлой правде…

   Есть еще прекрасный сонет об этом «Божеском начале» в человеке. Кому он принадлежит?

 

Нет, ты не прав: я не собой пленен:

Что доброго в наемнике усталом?

Своим чудесным, Божеским началом.

Смотря в себя, я сладко потрясен.

 

Когда в стихах, в отображеньи малом

Мне подлинный мой образ обнажен, —

Все кажется, что я стою, склонен,

В вечерний час над водяным зерцалом.

 

И чтоб мою к себе приблизить высь,

Гляжу я в глубь, где звезды занялись.

Упав туда, спокойно угасает

Нечистый взор моих земных очей.

Но пламенно оттуда проступает

Венок из звезд над головой моей.

 

 

   Судьба хороших строк — их повторяют все и по любому поводу, как говорится, уже и уши вянут… А стихи все так же хороши, надо просто как бы заново в них вслушаться. Напомним вам ахматовское:

 

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

 

Вог стихи, как бы отвечающие им:

 

Стихи растут, как звезды и как розы.

Как красота — ненужная в семье.

А на венцы и на апофеозы —

Один ответ — откуда мне сие?

 

Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты,

Небесный гость в четыре лепестка.

О мир, пойми! Певцом во сне открыты

Закон звезды и формула цветка.

  Это написала поэтесса, безвременно погибшая, которой судьба не дала «загоститься на российской земле» (это ее слова, и хорошо бы вспомнить и их — откуда они). Когда-то она посвятила цикл стихотворений одному из русских поэтов. Одно из них начинается так:

 

Имя твое — птица в руке.

Имя твое — льдинка на языке,

Одно-единственное движение губ.

Имя твое — пять букв.

Мячик, пойманный на лету,

Серебряный бубенец во рту.

 

   Кому это посвящено и сколько все-таки букв в имени поэта?

 

 

   В Москве существует театр «Сатирикон», а в дореволюционном Петербурге издавался журнал с таким названием. В нем сотрудни­чал поэт Александр Гликберг, чьи произведения публиковались также и в других сатирических изданиях и известный под псевдонимом………. По выражению А. И. Куприна, он обладал «свободным, мет­ким и красивым словом». Вог строчки из его элегии, обращенные к… воробьям:

 

Как живете вы так, без правительства,

Без участков и податей?

Есть у вас или нет право жительства?

Как без метрик растите детей?

Как воюете без дипломатии,

Без реляций, гранат и штыков,

Вырывая у собственной братии

Пух и перья из бойких хвостов?

Как внедряют в вас всех просвещение

И основы моралей родных?

Кто за скверное вас поведение

Исключает из списка живых?

 

   Это написано в 1913 году. Еще далеко было до тех лет, когда новая, «народная» власть так легко будет исключать из списков жи­вых всех, чье поведение признает «неугодным».

 

 

   Мы уже упоминали в нашей Азбуке поэта на букву «Ш» — Игоря Шклярсвского. Но давайте пороемся в поэтических сборниках и най­дем поэта, которого обходит школьная программа, скорее всего, по­тому, что он сотрудничал в журнале «Московский наблюдатель», вы­ступая там с критикой прогрессивных писателей, главным образом, В. Белинского, а позднее — в журнале «Москвитянин», воинствую­щем реакционном печатном органе. Однако стихи этого поэта отме­чали и А. Пушкин, и Е.  Баратынский. В одном из своих стихотворе­ний этот поэт обращается к своему великому современнику:

 

Простишь меня великодушно в том,

Когда твой слух, взыскательный и нежной,

Я оскорблю неслаженным стихом

Иль рифмою нестройной и мятежной.

 

А дальше в этом стихотворении есть строки поистине замечатель­ные:

 

Когда крылат мечтою дивной сей,

Мой быстрый дух родную Русь объемлет

И ей отсель (Написано в Риме, 1830 г.) прилежным слухом внемлет.

Он слышит там: со плесками морей.

Внутри ее просторно заключенных,

И с воем рек, лесов благословенных.

Гремит язык, созвучно вторя им.

От белых льдов до вод, биющих в Крым,

Из свежих уст могучего народа,

Весь звуками богатый, как природа:

Душа кипит!..

Какой тогда хвалой гремлю я Богу,

Что сей язык Он мне вложил в уста!

 

 

   На эту букву можно было бы вспомнить поэтессу и переводчицу Татьяну Щепкину-Куперник. Она переводила Шекспира и Мольера, познакомила русского читателя с творчеством французского поэта и драматурга Э. Ростана, чья пьеса «Сирано де Бержерак» (кстати, и Бержерак был поэтом, это лицо историческое) идет на сцене до сих пор и экранизирована. Но поговорим о другом.

   В 1992 году в газете «Московский комсомолец» была напечатана статья под названием «Поэт на букву Щ», с эпиграфом из известного стихотворения В. Маяковского. Под буквой «Щ» мы и расскажем об этом поэте.

   Его жизнь была трагична, он рано потерял родных, пережил смерть любимой, тяжело болел и умер всего 24 лет от роду. Но писать он начал очень рано и был необычайно популярен у современников. Первая его книга в 1885 году была отмечена Пушкинской премией Академии наук, а уже через три года (после смерти поэта) вышло восьмое (!) издание его стихов, по всем правилам: в хорошем пере­плете, с портретом и факсимиле и большим биографическим очер­ком. Советское литературоведение, однако, не особенно жаловало его:

   «Горестные мотивы, связанные с темой демократа-разночинца, в душе которого порывы самоотверженности сменяются периодами упадка и уныния, были развиты в лирике… Огромную популярность ее у современников трудно объяснить ныне, ведь, на наш современный взгляд, у этого поэта, пожалуй, не найти ни одного стихотворения без фальшивой ноты. Лирика его отразила кризисность сознания русской интеллигенции в тот период, когда она уже должна была сойти со сцены, уступив путь самому народу». Это написано в 1988 году; к чес­ти «МК» его статья о поэте совершенно в другом тоне. Не будем сей­час рассуждать о том, пора ли русской интеллигенции сойти со сцены и почему она не является частью народа, а просто без предвзятости почитаем:

 

* * *

Мне каждый новый день тебя напоминает,

Как мгла угрюмая напоминает свет,

Как горе жгучее на сердце вызывает

Невольную печаль о счастье прошлых лет…

 

И в скучной суете вседневных встреч с толпою,

Среди ее тупых и чуждых мне речей

Я весь живу в любви, сиявшей чистотою,

Как снег на высях гор, под золотом лучей.

 

* * *

И еще отрывок:

Бывают дни, когда я жалок сам себе,

Так я беспомощен, так робок я, страдая,

Так мало сил во мне в лицо моей судьбе

Взглянуть без ужаса, очей не опуская….

Не за себя скорблю: под жизненной грозой

Не я один погиб, не находя исхода;

Скорблю, что я не мог всей страстью, всей душой

Служить тебе, печаль родимого народа!

 

   Попробуйте вспомнить имя поэта, процитированные стихи и са­мое интересное — почему же он на букву «Щ» и что это за стихи Маяковского, с которых началась эта загадка?

 

 

   Писатель и публицист, известный своими романами, антифашис­тской публицистикой, эссе о художниках и писателях. В 1954-1956 годах им написана повесть, название которой стало метафорой ново­го периода советской истории и литературы после смерти И. В. Стали­на (назовете ее?). Его перу принадлежат также сборники собственных стихотворений и переводы, например, французских поэтов — Франсуа Вийона, Ж. дю Белле и других.

   Вот, например, из Вийона:

 

Мы вкус находим только в сене

И отдыхаем средь забот.

Смеемся мы лишь от мучений,

И цену деньгам знает мот.

 

Кто любит солнце? Только крот.

Лишь праведник глядит лукаво.

Красоткам нравится урод,

И лишь влюбленный мыслит здраво.

 

   А одно из собственных стихотворений «загаданного» поэта сейчас входит как песня в репертуар известного певца и композитора Сергея Никитина.

 

 

   Вот какой букве не повезло в русской поэзии! Сколько ни искали, не нашли мы поэта на букву «Ю». А вот кому посвящено стихотворе­ние Валерия Брюсова, где есть следующие строки?

 

Живой мечтой вы жаждете свободы,

Вы верите в безумную любовь,

В вас жизнь бушует, как морские воды;

В вас, как прибой, стучит по жилам кровь;

Ваш зорок глаз и ваши легки ноги,

И дерзость подвига волнует вас.

Вы не боитесь — ищете тревоги.

Не страшен — сладок вам опасный час?

 

 

   И вот, наконец, последняя буква нашей Азбуки. Кому посвящено следующее стихотворение, вы, конечно, скажете сразу, а вот кто его написал?

 

Свет Родионовна, забуду ли тебя?

В те дни, как сельскую свободу возлюбя,

Я покидал для ней и славу, и науки,

И немцев, и сей град профессоров и скуки.

Ты, благодатная хозяйка сени той,

Где Пушкин, не сражен суровою судьбой.

Презрев людей, молву, их ласки, их измены.

Священнодействовал при алтаре Комены, —

Всегда приветами сердечной доброты

Встречала ты меня, мне здравствовала ты,

Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета.

Ходил я навещать изгнанника-поэта.

 

   Если вы угадаете автора, вам совсем уж легко будет назвать самое известное его стихотворение, которое давно стало песней.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ответы

 

Эпиграфы: Симон Соловейчик. «Последняя книга»; Владимир Одоевский. «Себастиян Бах»

Азбуки: Самуил Маршак (1887-1964). «Про все на свете. Азбука в стихах и картинках».

Козьма Прутков. «Азбука для детей Косьмы Пруткова, им самим составленная», 1861.

 

А

Аполлон — А. С. Пушкин. «Поэт».

Аполлон Майков (1821 — 1897). «Осень», «Ласточки».

Аполлон Григорьев (1822—1864). «О говори хоть ты со мной».

Анна Ахматова (1889—1966). «Теперь никто не станет»; «Реквием. Вступление (III)».

Белла Ахмадулина (род. 1937). «Снимок».

 

Б

Перечень поэтов, например, по алфавиту: Багрицкий, Бальмонт, Баратынский, Батюшков, Безыменский, Белый, Бенедиктов, Берггольц, Блок, Богданович, Брюсов, Бродский, Бунин…

Иван Бунин (1870—1953). «И цветы, и шмели…», «Изгнание».

 

В

Петр Вяземский (1892—1878). «Масленица на чужой стороне» (Вяземские пряники).

 

Г

Николай Гнедич (1784-1833). Гомер; гекзаметр.

О нем: А. Пушкин. «Слышу умолкнувший звук…», «Крив был Гнедич поэт…»

 

Д

Гаврила Державин (1743—1816).

Денис Давыдов (1784—1839). «Бородинское поле».

«Не пробуждай, не пробуждай…» — к/ф «Эскадрон гусар летучих». Иван Дмитриев (1760—1837). «Муха».

 

Е

Петр Ершов (1815—1869). «Конек-Горбунок».

Сергей Есенин (1895—1925). «О Русь, взмахни крылами», «Гори, звезда моя, не падай».

 

Ж

Алексей Жемчужников (1821—1908). «Осенние журавли».

Один из создатилей «Козьмы Пруткова» вместе с братом Вл. Жемчужниковым и А. К. Толстым.

 

3

Николай Заболоцкий (1903—1958). «Слово о полку Игореве», «Можжевеловый куст», «В этой роще березовой» — к/ф «Доживем до понедельника; «Облетают последние маки» — к/ф «Служебный роман».

 

И

Вера Инбер (1890—1972). «Почти три года», очерки. «Пулковский меридиан», поэма.

«Книга и сердце».

 

К

Вильгельм Кюхельбекер (1797—1846). «Участь русских поэтов», «19 октября».

 

Л

Михаил Лермонтов (1814—1841). «Валерик»; о нем — И. Шкляревский, без названия.

 

М

1. Самуил Маршак (1887-1964) «Заметки о мастерстве».
2. Владимир Маяковский (1893—1930).

Из выступления в Доме комсомола Красной Пресни 25 марта 1930 года, «Приказ № 2 по армии искусств», «Люблю», «Лиличка!», «О поэтах», «Нордерней», из «Неоконченного».

Цитата о лирике принадлежит Иосифу Уткину.

3. Снова С. Маршак. «Бремя любви тяжело…» из сборника «Лирические эпиграммы».

 

Н

Николай Некрасов (1821 — 1878). «Праздник жизни — молодости годы». «Несчастные», поэма.

 

О

Александр Одоевский (1802—1839). «Струн вещих пламенные звуки», «Что за кочевья чернеются».

О нем: М. Лермонтов. «Памяти А. И. Одоевского».

 

П

Александр Пушкин (1799—1837). «Моя родословная».

О нем: И. Северянин «Пушкин».

 

Р

Кондратий Рылеев (1795-1826). «А. А. Бестужеву».

«Поэтом можешь ты не быть» — из стихотворения «Поэт и гражданин» Н. Некрасова.

 

С 

Игорь Северянин (Лотарев) (1887—1941). «Норвежские фиорды», «Запевка».

 

Т

Федор Тютчев (1803—1873). «29 января 1837 года».

 

У

Иосиф Уткин (1903—1944). «Комсомольская песня», «Повесть о рыжем Мотэле…».

 

Ф

Афанасий Фет (1820—1892). «Вечер», «Как мошки зарею». Цитата в начале статьи — из письма К. Р., 1898 г.

 

Х

Владислав Ходасевич (1886-1939). «Про себя».

 

Ц

Марина Цветаева (1892—1941). «Стихи растут как звезды», «Руки даны мне», «Стихи к Блоку». Прежнее написание фамилии поэта — Блокъ.

 

Ч

 Саша Черный (1880—1932). «Воробьиная элегия».

 

Ш

Степан Шевырев (1806-1864). «Послание к А. С. Пушкину».

 

Щ

Татьяна Щепкина-Куперник (1874—1952).

«Между нами, вот беда, позатесался Надсон. Мы попросим, чтоб его куда-нибудь на Ща — это цитата из стих. Вл. Маяковского «Юбилейное».

Семен Надсон (1862—1887). «Мне каждый новый день», «Как каторжник влачит».

О нем: Л. Асанов «С думой о родине», предисловие к сборнику «И будет вечен вольный труд», 1988.

Эпиграф к статье в газете «МК» о нем — из стихотворения В. Маяковского «Юбилейное».

 

Э

Илья Эренбург (1891—1967). Повесть «Оттепель».

Из Ф. Вийона: «Баллада истин наизнанку».

Песня: С. Никитина «Да разве могут дети юга».

 

Ю

Брюсов. (1873-1924). «Юношам».

 

Я

Николай Языков (1803-1846). «К няне А. С. Пушкина» (ее звали Арина Родионовна Яковлева), «Пловец» /«Нелюдимо наше море»/.