Коровин бунт

Морозов, П. Коровин бунт : рассказ / П. Морозов. — Текст : непосредственный.

// Путь Октября. — 1962. – 15 июля. — С. 4.

 

   Эту историю мне довелось услышать перед началом весеннего сева. Мы седели в правлении колхоза и вели разговор о предстоящих делах. Сколько гектаров надо сеять пшеницы, ячменя, подсолнечника, гречихи, кукурузы и других культур было известно каждому, и никто никаких возражений не имел. Но стоит ли сеять бобы? На эту культуру были самые разные взгляды.

   — Для коего лешего нам нужны твои бобы? Ну. для чего скажи на милость? — тыкал пальцем в грудь председателю колхоза Василию Петровичу Стрельникову бригадир второй бригады Виктор Жилков. — Для супа что ли, или для каши? Да у нас просо есть. Вари сколь тебе надо. И желудку от него приятнее. А то выдумали, бобы да горох.

   — Да не для супа и каши, а для скота, понял? — терпеливо втолковывал бригадиру Васи­лий Петрович. — В бобах кор­мовых единиц много, ясно? И они нам нужны вот так! — он провел пальцем по горлу.

   — Так надо посеять сначала немножко, для пробы. Ну хотя бы гектаров пять — шесть. А то сразу целых полста. Нет у ме­ня для бобов такой земли, — уп­рямо твердая Жилков.

   Наступило минутное молча­ние «Что же делать? — думал про себя Василий Петрович, рассматривая карту посевных площадей. — Пробовать, или сеять сразу? Ну и беда же с этими новыми культурами».

   — Что ж, давайте на первый случай сделаем так: посеем бо­бы вот на этих двенадцати гек­тарах, — председатель сунул карандашом в угол карты. И осмотрев зал, тихо добавил: — В сводке же придется указать плановую цифру. Но чтоб ни гу- гу. ясно? Лучше сначала попро­буем, а потом видно будет

   — А не получится как с ку­курузой? — подал голос из утла молчавший до сих пор коренас­тый старик. — Ведь сраму не оберетесь потом, Василь Петро­вич.

  — Да иди ты к черту со сво­ей кукурузой, старый хрыч! — гаркнул председатель. — И когда ты перестанешь мотать мою душу, когда ты забудешь это?!

   — Молчу, молчу, — пробор­мотал старик. — Но ты все ж имей в виду, а то того, как бы оно не повторилось.

   Мы вышли из правления, ко­гда совсем стемнело. Высоко в небе мерцали яркие звезды. Мне надо было идти в конец деревни, и я свернул за угол. Впереди медленно шел старик. Мне так хотелось, чтобы он оказался попутчиком. Замечание старика председателю вызвало любопытство, и я решил немедленно обо веем разузнать.

   — Послушайте, дедушка, я ведь будто заблудился…

   — Да ну? — притворно удивился он. — В трех сосках и заблудился. Врешь поди, а? К кому идешь-то?

   — К тете Даше.

   — К Марьиной, что ль?

   — К ней самой.

   — Тогда шагай следом.

   Я медленно шел вдоль полисадников, выбирая места по­ровнее. Дед брел чуть позади и что-то бормотал.

   — Вот тут живу я со своей старухой. Прибаливает она у меня. А шустрая еще. Не под­дается. Вишь, не спится ей, ме­ня ждет. Чаек, поди, поддержи­вает, Грешен я насчет чаю, пью и утром, и вечерком. А Да­ша живет вот рядом. Кажись, спит уже, свету-то нет. Может в горенке сидит. Ну ступай, сы­нок, а я отдохну малость. — Он присел на скамеечку. — Люблю поседеть вечером на вольном воздухе.

   Я присел рядом.

   — Рассказали бы вы мне, де­душка, про кукурузу, — тихо попросил я его.

   — Это про какую кукурузу?

   — А про ту, что вы предсе­дателю напомнили.

   — Ишь чего захотел. Не стоит. Эта история была давненько. Года четыре назад. Да и люди стали забывать ее. Не стоит ворошить старое.

   — Зачем же вы сегодня вспомнили об этом?

   — К слову пришлось. Бобы не хотелось обижать.

   — Так причем же здесь ку­куруза?

   — А при том самом, что и кукурузу у нас когда-то не хо­тели сеять. Ладно, будь по-твое­му, расскажу тебе я эту исто­рию.

   Дед сунул между копен по­сох, достал кисет и скрутил «козью ножку».

   — Потешная получилась у нас история с этой кукурузой. Си­дим мы, стало быть, как-то в правлении и толкуем о житей­ских делах. Ну, председатель вынимает из стола бумажку и говорит, вот, дескать, план нам спустили, кукурузу будем се­ять. Райком, сказывает, реко­мендует засеять 10 гектаров. Ну, мужики наши, известное дело, шум подняли, дескать, это теплая культура, здесь мо­жет померзнуть. Предложили посеять пока пять гектаров, а Василь Петрович настоял на своем. Только потом мы узна­ли, что в той бумажке было прописано не десять гектаров, а целых сто. Ои, пес, взял да подтер нуль-то. Что ж, десять, так десять. Столько и посея­ли. Посеяли ее тогда у нас вот здесь за деревней, вдоль Мокрого оврага.

   В то лето я пас коров. Го­нишь. бывало, на зорьке скоти­ну мимо кукурузы и дивуешь­ся растет, окаянная, хоть бы что. Растет кудрявая, зеленея, лопушистая. Ну а зелень, из­вестно, манит коров. И вот однажды гоню я их домой, одна блудня взяла да и ущипнула листок-другой. Наутро только выгнал табун из деревни — одна прет впереди всех и прямо в кукурузу. За ней другая, третья. С горем пополам выгнал их с поля и направил на свои места. Распустил по кустикам вдоль ручья, сам спокойненько поха­живаю, поглядываю. Смотрю — и что бы ты думал? — четырех ко­ров не нижу. Как в воду кану­ли. Ну, думаю, все, в кукурузе. Прибегаю туда — нету. Что за оказия? Вернулся — и табуна нема. И вот, на всем скаку под­летает ко мне председатель, да как заорет: «Где моя корова?! Ты чего табун распустил, раз эдак туды-сюды». Стою я как ошпаренный, зенками-то хло­паю. а вида да подаю. «Вот, го­ворю, твоя корова, надо, так бе­ри и катись». «Ты, кричит, гла­за мне не замазывай. Иди к ко­нюху и забери ее. В кукурузе, говорит, была».

   Раскушали мои коровушки колхозную кукурузу — спасу нет. Три дня подряд наш конюх Игнат загонял полстада в ко­нюшню и держал, пока я и хо­зяева не уплатим штраф за по­траву. На четвертый день вы­шел со мной сам председатель. «Быть, говорит, того не может, чтобы я их не удержал». Го­ним табун мимо кукурузы, а они на полном ходу туда. Боль­ших трудов стоило нам выгнать скотинушку из кукурузы, Ва­силь Петрович до того рассер­дился, что вместо хворостинки выдрал полутораметровый кукурузный стебель, да как даст по боку своей же корове. А она, бестия, обернулась, вырвала стебель из рук н спокойно жу­ет. Махнул тогда рукой пред­седатель и пошел в деревню. А на другой год наш колхоз засе­ял кукурузой сразу три сотни гектаров. Да к тому же на са­мом хорошем поле. Вот и вся история.

   Да, хотя не вся. С пастухов тогда меня сняли. Назначили другого, молодого, дали ему ло­шадь. Да иначе и нельзя. Ведь что получилось на другое-то ле­то. Прибежали коровы как-то на то поле, где они лакомились кукурузой, а ее там нет. Как подняли рев, как начали мы­чать. Целый бунт устроили. Так вот, брат, что значит для скотины кукуруза, То же самое и бобы.

   — Неужели председатель про­тив бобов? — спросил я деда.

   — Вряд ли. Вчера я заметил такую штучку. Сам рычит на меня, а сам обводит каранда­шом все Лебяжье поле. И спрашивал меня, подой­дет ли оно для бобов? Думаю, все засеет. А там семьдесят гектаров…

   Недавно мне посчастливилось снова побывать в тех краях. Подъезжая к поселку, я свернул на Лебяжье поле. Удивительная картина предстала перед моими глазами. На огромном массиве зеленели знаменитые белорусские бобы. Густые перистые листья совершенно закрыли стебли, кое-где распускались почки, из которых упрямо лезут голубоватые и белые цветы

 

Петр Морозов.