На мостовых разлуки. Писяев Константин Терентьевич

Медведникова, О. На мостовых разлуки

/ О. Медведникова. – Текст : непосредственный.

// Путь Октября. – 1992. – 31 октября. – С. 2.

 

Помилуй, Боже стариков.

Их головы и руки.

Мае слышен стук их башмаков

    На мостовых разлуки…

                                                       В. Долина.

 

   Чужие письма читать не принято. Но по отношению к этому письму из правила можно сделать ис­ключение. Оно адресована Константину Терентьевичу Писяеву, но, скорее, это письмо не ему, а — о нем. Об удивительном человеке, бессребренике, посвятившем пол-жизни Мелеузовскому крае­ведческому музею, изучению истории города и района, мне давно хочется рассказать о нем людям и в то же время поделиться своими мыслями с ним. Поэтому я и пишу это письмо — для одного и для всех.

   Дорогой Константин Терентьевич!

   Увидев Вашу фамилию в газете — Писяев, — кто-то может быть, скажет: «О, сколько о нем писали!». А ведь мы не писали о Вас ни разу. Вы сами за свою жизнь принесли столько ма­териалов в газету — об ис­тории Мелеуза и близлежа­щих деревень, о людях, о старых домах, о музее, что, сложив их, мы получили бы превысокую гору. И лишь изредка в чужих материа­лах мелькало одно-два сло­ва о Вас. Это незаслуженно скупо. Необъяснимо мало. Потому что я не встречала в городе человека, кото­рый сказал бы дурное о Вас, только добром вспо­минают.

   Мы познакомились восемь лет назад. Вы помните? Стояла такая же поздняя осень, как сейчас. Грязная с дождем и снегом, сля­котью, холодами. Мы встре­тились в музее — постоян­ном месте Вашего пребыва­ний. В залах был холод — лютый. Не то совсем не топили, не то что-то там, как всегда, сломалось. Вы были в длинном черном пальто, в (котором после я постоянно видела Вас в холодное время года, а ле­том его заменял черный пиджак. В теплом шарфе. Но без шапки — как положено в доме. Руки у Вас, наверное, очень замерзли, потому что иногда Вы ни могли сразу перевернуть страницу, и мне предвари­тельно сказали: «Не снимай­те перчаток».

   Тогда Вы передали мне материал для газеты. Воспоминания Николая Николаевича Гаврилова, мелеузовского старожила, Он был полуграмотным. Тетрадь его была исписана так, что труд­но понять, где кончается одно предложение и начина­ется другое, но за его ко­сыми строками Вы скорее угадали, чем увидели, уди­вительную поэзию, чистоту восприятий мира, любовь к родине. Вы переписали его воспоминания от первого до последнего листа — набело. И как «Истории из старой тетради» они вышли в газе­те. Ими зачитывались. Их простота и душевность тро­нули многих. А Вы беспо­коились, помните, вдруг не напечатают.

   Тогда было смутное вре­мя – уже не застой, но еще не перестройка. Мол­чать — не хотелось, но и го­ворить правду (даже о том голоде, что был больше шестидесяти лет назад) бы­ло еще страшновато. Хотя, если рассудить, то какое время у нас не смутное?

   На Западе, после первой мировой войны создали це­лое течение в литературе. Огромный пласт — литература «потерянного поколения». А у нас что ни поко­ление, то потерянное. Од­них смела революция. Других — коллективизация. Третьи — репрессии, Чет­вертых — война. Пятых об­манул Хрущев. Шестых спо­ил и растолкал по «психуш­кам» Брежнев. Седьмые легли в Афгане. А сейчас по всем прямым прицелом: гражданская война, инфля­ция, крушение всего…

   Константин Терентьевич, между нами — почти 50 лет разницы в возрасте, я не застала лучшие Ваши годы. Только по фотографии в музее знаю одного- из первых комсомольцев Кос­тю Писяева. Только по воспоминаниям — Вашу- работу в Зирганской МТС. Но я очень часто вижу наш крае­ведческий музей. Ваше де­тище, которому Вы отдали столько сил, столько лет. И этого достаточно, чтобы понять, какой Вы человек, ка­кая у вас душа.

   Вы ведь не увлекались этим музеем всю жизнь. Это Духанин Вас заразил. Отставной военный. Энер­гичный. Предки — револю­ционеры. Чтобы увековечить память о них, он и занялся созданием не то что бы музея, а комнаты Славы или памяти — так тогда говори­ли. В 1967 году в районном Доме культуры дали ему помещение. Там он свои экспонаты расположил. В основном, гильзы да осколки, да фотографии. А Вы дружили с Духаниным, сло­во — за словом, затянуло Вас. К тому же, как это Вы говорите:

   — Я же — коренной мелеузовец. Не мог пройти мимо.

   Сотни прошли. Тысячи, А Вы не могли. К тому же бы­ли агроном, район хорошо знали. И хотелось. Вам его показать: землю, историю, людей.

   Но в один прекрасный день принял прежний рай­ком партии решение: в два часа освободись комнаты в РДК. Пригнали Грузовик. Все побросали в кузов, как придется. Привезли на это место, где сейчас музей, а был там старый Дом пио­неров. И свалили.

   Помещение было неотремонтированное. Старое. Охраны экспонатов не было.

   — Стали растаскивать на­родное достояние, — это Вы так про экспонаты сказали. — Много утратили. И вот тогда я подключился к этому долу со всей силой.

Полтора года музей на работал. Шел ремонт, А Вы тем временем читали все о музеях — задумали сделать не просто набор экспона­тов, а экспозицию, и с тех пор посвятили музею всю свою жизнь.

   Я не знаю. Константин Терентьевич, понимали Вы или нет, но те годы — се­мидесятые — были годами повального воровства. Имен­но тогда появилось это по­зорно-презрительное слово «несуны». Расцвело взяточ­ничество. Брали, где могли и что могли. А Вы дро­жали над каждой полуист­левшей бумажкой, над по­желтевшими снимками. Гор­дились первым номером «Правды», попавшим в му­зей случайно, подобранным на свалке. И то, что лежит сейчас в витринах музея — это и есть, как я понимаю, Ваше единственное достоя­ние. Ваше наследство.

   Конечно, Вы были не один. О тех, кто вместе с Вами занимался историей Мелеуза, музеем Вы всегда и говорите в первую оче­редь. О Шангарее Салеевиче Баязитове:

   — Незаметно, без шума, без гама, принесет то од­но, то другое…

   «Без шума, без гама» — это для Вас как похвала.

  О Петре Емельяновиче Устинове:

   — Я напал ид него. Мы

   — Я напал на него. Мы сошлись, стали друзьями. Скажу ему бывало: «Петр Емельянович, заводи маши­ну, поедем». И мы — аллё — по району. За фотогра­фиями. Чудесный был че­ловек. Увлеченный музеем. А если бы попался угрюмый, самолюбивый, корыстный?

   Вот это: «угрюмый, само­любивый, корыстный» — для Вас как ругательство.

   Или про учителя Николая Васильевича Ярыгина:

   — Он сделал альбом о Мелеузе. А кто ого знает? Никто. -Забыли. И это возмутительно.

   Как любимое дитя. Вы нянчили свой музей; лелеяли, берегли. Это — почти единственное, что Вам уда­лось уберечь от безликих номенклатурных временщиков.

   Вы помните, Константин Терентьевич, сколько Вы ходили с письмами в защиту бывшего клуба Крупской? Собирали подписи. Писали в газету. Общественность поднимали. Уже старый, сла­бый. седой все в том же черном пальто Вы ходили из кабинета а кабинет. Все пы­тались; что-то доказать этим людям в костюмах и при галстуках. Говорили: исто­рия. И здание еще крепкое. Можно сохранить.

   Снесли клуб Крупской. Потом снесли бывшее зда­ние ДОСААФ, тоже старое, где был раньше пересыль­ный пункт. Потом нацели­лись на художественную школу. А ведь в этом дере­вянном доме была самая первая в Мелеузе школа.

   — Ольга, спрашивается: церковь восстанавливают? Восстанавливают! — Вы заги­баете палец. — Мечеть восстанавливают? Да — еще един палец. — А по­чему бы школу не восстано­вить? Разве она не занима­лась нравственным воспитанием? Она знаменита чем? Первая школа. Причем учились в ней люди разных национальностей: и татары, и чуваши, и русские. Вот что характерно. Она запи­сана в истории города, — указательный палец подни­мается вверх. — Кроме то­го, красивый, крепкий па­мятник зодчества. Сейчас ни один плотник такого не сделает. Вы стройте, стройте там этот свой Дом куль­туры. Но пусть на фоне его сохранится этот красивый, старый дом. Вы видели какие в нем окна?..

   Вы все еще верите, что Вам удастся эту школу отстоять. Вы уже не выхо­дите из дому. С трудом, пе­редвигаетесь из спальни в кухню. Вы похудели почти до прозрачности и на ногах у Вас даже в тепле ва­ленки, потому что плохо греет кровь. А Вы каждый день садитесь к столу и пишете письмо к Потру Ни­колаевичу Литюшкнну с просьбой сохранить школу, одно, из последних старый зданий.

   — Я так надеюсь на него, — говорите. — Он пой­мет. Ведь это же нужно для города!

   Вас беспокоит судьба музея в Воскресенском:

   — В этом селе исключи­тельно необходим музей — восклицаете Вы.

  Вы никогда ничего не просили для себя — все только для города. То о музее. То о клубе Крупской. То о шко­ле. О городском гербе сколько хлопотали. Про то, что на Ваших рассказах, об истории города половина мелеузовцев выросла, я уж и но говорю.

   Вы знаете, Константин Те­рентьевич, мне страшно иногда представить, о чем Вы думаете в Вашем вынуж­денном сейчас из-за болез­ни одиночестве. Вы сказали в последнюю нашу встречу:

   — Я лежу и думаю, у меня есть сейчас время ле­жать. О колоколах мелеузовских церквей в газете была заметка. Один коло­кол — 120 пудов. Вряд ли такой мог быть. Как его отливали? Уж очень огро­мен.

   Это очень хорошо, что Ваши мысли колоколами заняты. Или людьми, кото­рых Вы вспоминаете, рабо­тая над новой статьей к 25- летию музея. Вы только о том, что происходит, не думайте. Мыслями тут не поможешь. Но могу выска­зать, как больно писать о том, что Ваши Идеалы, меч­ты, надежды, всю Вашу жизнь (и тысяч таких, как Вы) перечеркнули одним взмахом. И велели перепи­сать историю набело. В некоторых учебниках, Вы слышали, нет истории Советского Союза. Нет Ок­тябрьской революции. Нет всех вас.

   Вы помните, Константин Терентьевич, как мы, моло­дые, несколько лет назад ругали вас, стариков, обви­няя в том, что вы всегда обманывали нас, что все бы­ло не так. Теперь мы мол­чим. По разным, конечно, причинам. Но, н основном, потому что видим: наши переживания по поводу от­крытия глаз на подлинную историю страны — это шут­ка по сравнению с тем, что делают сейчас с вами.

   Вы простите нас. Вы ведь не только порядочный, честный, бескорыстный чело­век, но еще и понимающий. Вы помните, как Вы ссори­лись с нынешней заведую­щей музеем Фаягуль Азнаевой? Называли ее контрре­волюционеркой за преобра­зования в музее. А сейчас говорите:

   — Какое удачное приоб­ретение сделал музей в ее лице. Исключительно гра­мотный человек. Я абсолют­но все ей доверяю.

  И она, раньше обижав­шаяся, теперь души в Вас не чает. Потому что вы равно преданные своему делу люди.

  А меня, Константин Те­рентьевич, Вы простите от­дельно. За то, что наруши­ла Ваш запрет: не писать о Вас. Я знаю, что Вы скаже­те: многие больше заслужи­вают внимания. Сколько еще страниц истории не раскрыто! Да, это все несомненно. Но Вы помните наш последний разговор, о статье к 25-летнему юби­лею музея? Вы считали, за сколько дней ее закончите. Я сказала: «Не торопитесь». А Вы ответили: «Я хочу ус­петь… Сделать это сам».

   Так вот, я тоже тороп­люсь. Об этом страшно го­ворить, но ведь Вы знаете, что людям приходится рас­ставаться не только на вре­мя. Одним еще предстоит земной путь, а другим…. Как эго писала Анна Ахматова: «Дорога не скажу куда». Я хочу, чтобы Вас запомни­ли живым. Вашу высокую, худую фигуру. Этот венчик серебряных волос над вы­соким лбом. Эту тонкую, почти бестелесную руку у бледного виска. Эти мор­щины. И глаза, Ваши глаза, иногда такие отчаянно мо­лодые.

   Вы не прошли по этой земле бесследно. Наследст­во, которое Вы оставили, не сравнить ни с каким де­нежным богатством. Денег всегда хватает так ненадол­го. А после Вас останется история края, которую Вы собирали по крупицам. Ос­танется музей — еще не одно поколение будет зна­комиться в его залах со своей родословной. И когда пройдут эти бездарные ны­нешние времена, а они прой­дут, когда люди устанут от дрожи в коленях при виде денег, от жадного сопения над картинками западной жизни, от вражды и завис­ти, — они вспомнят не тех, кто разрушал церкви, и не тех, кто строил на их месте панельные коробки девяти­этажек, и тем более не тех, кто поднявшись с мутной пеной начала рынка создал из воздуха состояние. Они вспомнят о Вас. Обязатель­но вспомнят. Я хочу, чтобы Вы в это верили.

С глубоким уважением к Вам Ольга Медведникова.